Коломяжские воспоминания. Интервью с жителем старых Коломяг - Электронный журнал «Петербургские прогулки»

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *
Reload Captcha

Коломяжские воспоминания. Интервью с жителем старых Коломяг

Сегодняшние Коломяги – удивительное и необычное место: словно бы сельский уголок, чудом уцелевший в окружении городских новостроек. Конечно, ныне Коломяги совсем не те, что были лет двадцать или тем более тридцать назад, когда они выглядели как далёкий от города посёлок. Всё меняется, и на рубеже XX–XXI веков он стал экспериментальной площадкой коттеджного строительства. Многие прежние жители были вынуждены покинуть свои родные места. Сегодня мы беседуем с Татьяной Родионовной Селезнёвой, почётной сотрудницей отдела рукописей Российской национальной библиотеки, которая выросла в Коломягах и жила там до 1997 года. В её рассказе – много характерных деталей и бытовых подробностей удельнинской и коломяжской жизни 1940-х – 1960-х годов, которые сохранились только в памяти старожилов, в том числе её бабушки и мамы.

Татьяна Родионовна, расскажите, пожалуйста, как Ваши родные оказались в Коломягах?

Сначала они жили не в Коломягах, а в Удельном парке. Начну с деда, Сергея Меркуловича Ледовского, крестьянина из Белгородской области. В 1932 году вся его семья, включая дочь, Екатерину Сергеевну (это моя бабушка), приехала в Ленинград. У неё уже тогда было двое детей, в том числе и моя мама Евгения Константиновна. Почему они уехали из Белгородской области? Голодно было. Вообще, бабушка не любила вспоминать то время.

Вместе с бабушкой и её мужем Константином Александровичем Дугановым (моим дедом) в Ленинград приехали сёстры Мария и Александра, братья Иван, Василий и Алексей, а также их отец Сергей Меркулович. Все родные расселились по разным районам и окрестностям города. Мария Сергеевна, например, вышла замуж и поселилась в Новосергиевке (это Всеволожский район). Алексей Сергеевич, лесник, – в коммуне Кудрово. Василий поступил учеником на завод «Красный выборжец» - во время войны он погиб на Курской дуге. Иван после окончания плодоовощного техникума уехал в Кингисепп разводить сады – он тоже погиб во время войны.

Мой дед, который был лесником, нашел работу в Удельном парке, ведь в то время парк был лесом. Жильё им предоставили в доме на повороте (на углу) Фермского шоссе. Домик был старинный, очень красивый, украшенный резьбой. Там жили работники парка. (Кстати, точно такой же домик стоял на углу, где 3-я линии 1-й половины переходит в улицу Аккуратова.) Так бабушка и дедушка стали работниками парка. Они держали корову, в парке давали места для сенокоса. Детство моей мамы прошло в Удельном парке.

До войны управление Удельного парка относилось к зоопарку (возможно, потому, что по планам 1930-х годов зоопарк предполагалось перевести с Петроградской стороны в Удельной парк, даже начались подготовительные работы. – Ред.). Кстати, любопытная деталь: детей работников парка возили на праздники в зоопарк, на ёлки, а вместе с подарком вручали перо павлина. Мама рассказывала, как она с бабушкой возвращалась на трамвае с праздника, и все смотрели на диковинку, похожую на перо Жар-птицы.

Сотрудники конторы Удельного парка. Екатерина Сергеевна – в верхнем ряду, третья справа. Конец 1940-х годов – начало 1950-х гг.
Сотрудники конторы Удельного парка. Екатерина Сергеевна – в верхнем ряду, третья справа. Конец 1940-х годов – начало 1950-х гг.
Мама на фоне дома конторы Удельного парка. Фото 1950-х гг.
Мама на фоне дома конторы Удельного парка. Фото 1950-х гг.

В первый класс мама пошла в ту школу, где сейчас интернат на улице Аккуратова, тогда – Мариинской. В 1941 году закончила первый класс, а вскоре началась война. Маму с сестрой и тётей эвакуировали в Кировскую область. Но бабушка с отцом осталась здесь. Недалеко от дома была вырытая ими землянка, где они прятались во время бомбежек. Там были скамейки и стол, хранился запас еды на всякий случай, ведь станцию Удельная постоянно бомбили, и бомбы попадали в парк.

Как они выжили в блокаду?

Помогло хозяйство, у них ведь была корова. Бабушка некоторых обессиленных людей даже отпаивала молоком. Тех, кого не удавалось спасти, хоронили неподалеку в конце питомника, где выращивали деревья для города.

Кстати, в 1945 году на протяжении нескольких месяцев, как вспоминает мама, на запасном пути станции Удельная стояли теплушки, в которых жили солдаты. Повар ходил к нам за молоком, взамен приносил остатки солдатской еды. Мама даже сочинила стихи: «На закате к тете Кате ходит повар с котелком. // Он приносит щи и кашу, а уходит с молоком».

А вообще, как вспоминала бабушка, Удельный парк всю войну спасал и коломяжцев, и удельнинцев. Во время войны он был буквально «объеден». Люди собирали там любую зелень, какая только могла пойти в пищу. И у нас с детства отношение к этому парку как к «своему».

За каждым бригадиром закреплялся участок парка, за которым он наблюдал. Когда начинался летний сезон, вывешивали надписи «В лесу не шуметь», «Птиц не пугать». Парк был очень заросший, там даже водились зайцы. Мама собирала там грибы и ягоды, и бабушка пекла пироги.

Дежурные по парку ходили по двое, потому что место это было небезопасное. Там могли и раздеть, и убить. Однажды там нашли убитую девушку. Мама вспоминает, как ночью к ним в дом постучал раздетый до белья человек, которого в парке ограбили.

После войны бабушкина семья продолжала какое-то время жить в домике на Фермском шоссе. Но вскоре парковая контора отделилась от зоопарка, и семья переехала в дом лесника, так как это была служебная площадь. Взамен дали место для строительства в Коломягах, на 3-й линии 1-й половины, и помогли с перевозом имущества. Прежде на том участке стояли три дома, их, очевидно, разобрали во время блокады. Весь участок был покрыт каменноугольной гарью, и на нем возвышались огромные валуны. Так что его пришлось чистить. Все работы вели сами. Потом посадили яблони, построили хлев для коровы.

В 1946 году начали сооружать дом. Он стоял между прудом и школой, почти напротив Горной улицы. Закончили строить в начале 1950-х годов. Это был обычный бревенчатый дом, обшитый вагонкой. Строили сообща, с помощью знакомого плотника. Возводили долго, потому что в самом разгаре строительстве в стране провели денежную реформу. Часть денег обменивали полностью, еще часть - не полностью, а оставшиеся пропадали.

На какие средства строили дом? Все работали. Бабушка продавала молоко, были дополнительные деньги. Мама к тому времени уже работала в геодезическом управлении. Она была очень хорошим картографом, прилично зарабатывала, так что дом в Коломягах был в немалой степени построен на её кровные деньги.

В Коломягах после войны появилось много новых жителей. Можно даже сказать, что произошла смена населения.

Да, мы ведь тоже фактически были представителями этого нового поколения коломяжцев. Многие приехали из Ярославской области. Новые жители очень мало знали о том месте, где они живут. А мы знали. У меня были подруги из семей довоенных (даже дореволюционных) коломяжских жителей.

Их бабушки рассказывали, как в детстве в низине за Коломягами они собирали цветы для последней владелицы усадьбы, и та приглашала их в свой усадебный дом с колоннами и угощала кофе с шоколадными конфетами. Они были детьми из крестьянских семей, и для них это были особое событие. И спустя годы они очень гордились тем, что были когда-то приглашены в усадьбу. Как будто принадлежали к особому кругу. «Мы – коломяцкие», - говорили они с гордостью. Причем именно так, через букву «ц».

Детство в Коломягах – какое оно было у вас?

Оно пришлось на 1960-е годы. Мы катались на велосипедах, бегали по улицам посёлка, были абсолютно свободны. Прочитали книгу Феликса Зальтена «Бэмби» - и играли в оленей, прочитали Арнольдо Него – и представляли себя героями «Голубого лангуста». И нам совершенно не было дела до того, чем живут взрослые.

Помню походы с мамой в кинотеатр «Красный Октябрь» в конце Скобелевского проспекта, где мы смотрели «Бродягу» и «Барабаны судьбы», помню походы на стадион «Спартак», который был тогда открыт для всех.

Коломяжская идиллия. Фото конца 1950-х гг.
Коломяжская идиллия. Фото конца 1950-х гг.

Помню старинный магазинчик – «керосинку», с характерным запахом. Керосин там зачерпывали в большом баке и наливали в цинковые канистры. Еще там продавали вёдра, лопаты, посуду, статуэтки, а также то, что интересовало нас, детей, - переводные картинки, ножички. Это было для нас очень притягательное место. Как и пункт приема вторсырья, где на сданные тряпки выдавали рулоны неразрезанных на фантики оберток для конфет.

Был ещё магазин на Алексеевской улице – строение из белого силикатного кирпича. Но он был нам неинтереснен. А еще был привлекательный для нас магазин - продовольственный, на углу Берёзовой улицы и 3-й линии. Как раз на том месте, где раньше, судя по старинным фотографиям, была зеленная лавка. Это было дряхлое, деревянное здание. Там продавали шоколадные батончики.

Самым же любимым нашим местом в Коломягах был пруд, окружённый старыми липами. Со стороны, примыкающей к Берёзовой улице, росли очень интересные цветы – кукушкины слёзы. Вдоль берега мы даже собирали грибы. И ещё была липа, которая наклонилась, потом упала в пруд, и мы по ней доходили до середины водоёма. И хлипкий мостик, на котором мы тоже любили проводить время.

Коломяжский пруд был самым любимым местом.
Коломяжский пруд был самым любимым местом.

В первый класс я пошла в 101-ю школу на 3-й линии 1-й половины, недалеко от нашего дома. Классы были небольшими. Некоторые из моих одноклассников были из военного городка, который находился рядом с Коломягами, других я знала по детскому саду на Никитинской улице.

1-й класс 101-й школы, 1963-1964 гг.
1-й класс 101-й школы, 1963-1964 гг.

Из школьных окон открывалась унылая равнина за часовней. Впрочем, летом она вовсе не была унылой: зарастала травами, жёлтыми ирисами, незабудками. Там были болотца, где жили чайки и чибисы. А еще совхозные поля, где выращивали капусту и брюкву.

Аэродром, наверное, тогда ещё действовал, но уже как учебный. Помню, что когда мы с бабушкой шли по Торфяной дороге, которая была продолжением Репищевой улицы, я видела в отдалении крылья самолётов. А в районе нынешнего проспекта Сизова была городская свалка. Мы туда ходили с бабушкой, чтобы найти верёвки для гладиолусов. Обрезки от прорезиненных плащей очень хорошо держали цветы.

В детстве я бывала и в коломяжской церкви Дмитрия Солунского. Однажды, когда меня не кем было оставить, сестра моей бабушки, баба Саня, которая работала в церкви, взяла меня туда с собой. Служба ещё не началась. Я бродила по темному таинственному залу храма и разглядывала иконы. Потом мы поднялись на колокольню, и баба Саня ударила в колокол; я очень испугалась. Ночевала я и в сторожке возле церкви, на лавке под какой-то курткой. Это было необычно и интересно, напоминало походную жизнь. Мы были детьми, которым как раз этого не хватало.

Надо отметить, что наша семья не была особенно религиозной. Бабушка отмечала церковные праздники, но у неё не было времени готовиться к ним – печь куличи, делать пасху. Вообще, она признавала все праздники – и церковные, и государственные, и народные. Помню, как весной она обычно пекла «жаворонки» - пирожки без начинки в виде птичек. К религии бабушка стала склоняться, когда у неё начались проблемы со здоровьем.

Но вообще для неё было важнее общественное мнение околоцерковных старушек. И это для меня было тяжело. Бабушка болезненно переживала замечания окружающих, которые строго следили за «моральным обликом» молодых, если это были не их дети и внуки. Ей, например, говорили про меня: «А Таня-то твоя в брюках ходит». И бабушка делала мне мягкий выговор. Недопустимой эти бдительные бабушки считали и стирку в праздники.

Бабушка почему-то очень прислушивалась к мнению этих старушек, которые, в общем-то, были малограмотными, но при этом считали, что знают, как надо правильно себя вести и поучали других.

Чем старше я становилась, тем больше у меня складывалось впечатление, что коломяжские бабушки очень сильно напоминают сектанток. В разговорах с ними нужно было быть очень осторожной. Я очень любила бывать в Озерках, и мне казалось, что там совсем другая атмосфера. Более свободная. Там можно было без оглядки на чужое мнение и белье повесить на дворе, и на огороде не обязательно было работать в длинной юбке.

Вы ощущали себя деревенской жительницей?

У меня было ощущение, что мы жили и в деревне, и в городе одновременно. Но по условиям жизни и быта – конечно, в посёлке. Когда я была маленькая, у нас были куры и кролики. В начале 1950-х годов бабушка отправилась за коровой в Литву, её везли оттуда на грузовике.

Первый урожай в коломяжском доме. Фото 1954 г.
Первый урожай в коломяжском доме. Фото 1954 г.

Мама вместе с бабушкой много занималась огородом. И представьте себе, что она после работы теми же руками, которыми она только что чертила сложные карты, копалась в земле. И всегда на работе страдала из-за того, что у неё были самые натруженные руки. Ведь в управлении картографии работали только городские, никого из «деревенских», кому приходилось работать на огороде, не было. А работать на огороде было необходимо. Нельзя же было забросить его, покупая овощи в магазине. Все вокруг работали, стараясь обеспечить свои семьи, после войны это было особенно важно. Приходили комиссии, проверяли, что выращивается и не используется ли земля для наживы – когда сажают что-то одно для продажи.

Да и вообще мама любила работать на земле. А в 1990-х годах огород нам помог выжить. Денег было мало, и мы жили своим хозяйством. Так ведь выжили Коломяги и во время войны.

Кстати, воровства друг у друга почти не было. Оно началось, когда вплотную к нам в 1980-х годах подошли городские новостройки. Тогда сюда стали приходить чужие. И пошло: у кого-то выкопали картошку, у кого-то украли кур. У нас ночью потоптали весь лук, сломали забор, разбили окно.

Каковы были характерные черты коломяжцев?

Население было полусельское-полугородское, но всё-таки ближе к сельскому. Например, в Коломягах не пили кофе – не было принято. Любили чай – это была чисто деревенская черта. Выращивали бобы, а не фасоль; кабачки, а не тыквы. Конечно, в основном сажали на огороде картошку, морковку, брюкву, свеклу, огурцы, капусту.

В 1970-е – 1980-е годы дух в Коломягах был, скорее, загородный, ведь многие получили квартиры в городе, а оставшиеся дома использовали как дачи.

Что касается занятий, то работали жители Коломяг обычно недалеко: в детском саду, в школе, в магазине, в Удельном парке. Автобус в начале 1950-х годов через Коломяги ещё не ходил, а когда его пустили, многие устроились на завод «Светлана». Некоторые замужние женщины не работали: занимались хозяйством, домом, детьми. Продавали цветы и всё, что выращивали – яблоки, огурцы, лук.

Красно-жёлтый автобус 40-го маршрута ходил по 3-й линии. Иногда, если шофёр был отзывчивый, он мог по просьбе остановить автобус возле дома.
Красно-жёлтый автобус 40-го маршрута ходил по 3-й линии. Иногда, если шофёр был отзывчивый, он мог по просьбе остановить автобус возле дома.

Насколько известно, Коломяги много лет жили под угрозой расселения.

Ещё в конце 1960-х годов пошли разговоры о том, что наш посёлок будут расселять. Потом эти разговоры стали повторяться чаще, и я всё время жила с мыслью, что Коломяги рано или поздно станут городом. Тогда же начали расселять самые ветхие дома – государственные (ЖАКТовские). Помню, как люди из этих домов в 1960-х – 1970-х годах получали квартиры, переселялись. Дома ломали, на их местах оставались пустыри и запущенные сады. Так, напротив школы появился сквер, но я прекрасно помню, что там стояли два двухэтажным дома.

В ЖАКТовском доме на Горной улице, который был ещё крепким, после расселения жильцов разместили библиотеку и устроили «красный уголок». Там проходили товарищеские суды и собрания. В том же доме была жилконтора, сидела паспортистка.

Что же касается нашего дома… Он не был ветхим, но стоял на таком месте, где очень близко к поверхности подходили грунтовые воды. В Коломягах ведь протекают подземные ручьи, из-за которых там и нельзя строить высокие дома. Обнаружилось, что подпол сильно заливает водой. Затем в кухне осел пол. Когда-то мы в детстве играли в подполе в прятки, а потом там можно было передвигаться только ползком. А мне приходилось, лежа на старых половиках, утеплять на зиму водопроводные трубы. Потому что когда наступала оттепель, а за ней мороз, они могли отсыреть, а потом замёрзнуть. Так и происходило. И приходилось звать соседей, с паяльной лампой, они нам отогревали трубы.

И после этого надо было в приличном виде ехать на работу в отдел рукописей Публичной библиотеки. Сочетание это меня просто поражало. Плохо то, что на работе не понимали, какие «деревенские» проблемы могут быть у жительницы города.

Возле нашего дома в Коломягах. Когда мы решили его покрасить, соседи недоумевали: зачем? Ведь всё равно скоро расселяют… Фото 1980-х гг.
Возле нашего дома в Коломягах. Когда мы решили его покрасить, соседи недоумевали: зачем? Ведь всё равно скоро расселяют… Фото 1980-х гг.

В конце 1980-х годов в Коломягах стало очень неспокойно. Мы жили под угрозой поджога. А дом всё больше старел, средств на серьёзный ремонт не было. Вот-вот мог просесть пол, могли упасть водопроводные трубы. Кроме того, мы видели домик неподалеку на Утиной улице, который чудом оказался внутри новостроек. Я представила себе, как буду жить на стройке, и мы решились уехать. Вообще, я согласилась покинуть Коломяги еще в 1989 году, когда проводился опрос о том, хотим мы остаться или уехать.

В 1996 году кончился договор аренды земли, заключенный в 1946 году на пятьдесят лет. В этом же году к нам пришли с предложением представители Северо-западной строительной корпорации, которые разворачивали строительство малоэтажной «Никитинской усадьбы» и участок за участком расширяли свои владения. Нам предложили уехать. Мы не стали возражать: морально уже были готовы покинуть Коломяги. Тем более, что дом был разделён на троих внуков, в том числе и меня.

День 30 апреля 1997 года стал последним в нашем коломяжском житье. Вскоре дом сломали, и на этом месте началась стройка. Вместо дома и участка нам предоставили квартиру в новом доме у Светлановской площади. Живём там уже девятнадцать лет.

Современные Коломяги
Современные Коломяги

Вы сейчас заглядываете в Коломяги?

Стараюсь бывать там как можно реже. Мне грустно видеть нынешний облик этого места. Иду по Никитинской – всё не то. По 3-й линии – не то. То, что я вижу теперь, мне чужое. Я не узнаю Коломяги. Они перестали быть для меня родными. Если только Парголовский переулок, Тбилисская, 2-я Полевая, где ещё сохранились старые дома.

Теперь мои любимые места – окраинные улицы Озерков: Арктическая, Ракитовская. Они напоминают мне прежние Коломяги. Идешь со своими мыслями, и ничто тебе не мешает. Там спокойно и хорошо.

Оцените материал
(2 голосов)
Сергей Евгеньевич Глезеров

  • Журналист, ведущий разделов "История" и "Наследие" газеты "Санкт-Петербургские Ведомости"
  • Член правления Союза краеведов Санкт-Петербурга
  • Автор книг о Петербурге, лауреат Анциферовской премии

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.