Диван, на котором сидели вожди - Электронный журнал «Петербургские прогулки»

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *
Reload Captcha

В сегодняшней статье речь пойдет о квартире Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, в которой в первые недели после Октябрьской революции жил В.И. Ленин.


Любопытный факт: первые две недели после Октябрьской революции Ленин жил не в Смольном, где для него еще не была подготовлена квартира, а у своего надежного соратника Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича - на Херсонской улице. Именно там он, например, написал знаменитый декрет о земле. В советское время квартира Бонч-Бруевича была мемориальным музеем: он прекратил свое существование в конце 1991 года. Теперь на музейной карте нет такого адреса, но квартира не утрачена: там находятся фонды историко-мемориального музея «Смольный».

Дом 5/7 по Херсонской улице – недалеко от пересечения с проспектом Бакунина, напротив Овсянниковского сада. Квартира Бонч-Бруевича – на четвертом этаже. Добротный доходный дом постройки самого начала ХХ века, квартиры сдавались внаем.

 
Мемориальная доска на доме № 5/7 по Херсонской улице

 


Брошюра про музей из серии «Мемориальные музеи В.И.Ленина в Ленинграде и Ленинградской области», издававшейся в начале 1980-х гг.

 

- Владимир Дмитриевич поселился здесь с семьей в 1909 году, - рассказывает главный хранитель музея «Смольный» Наталья Сергеевна Никонова. – Бонч-Бруевич вообще очень любил район Песков, он сменил здесь несколько адресов. Сколько стоило проживание в этой квартире, мы не знаем. Документов нет. Но известно, что за предыдущую, на 4-й Рождественской, Бонч-Бруевич платил домовладельцу 55 рублей в месяц, то есть 660 рублей в год. Но там жилплощадь была поменьше…

Бонч-Бруевич, выходец из дворянской семьи, землемер по профессии, увлекся революционными идеями еще в конце XIX века. Участвовал в работе социал-демократических кружков, в 1896 году эмигрировал в Швейцарию, организовывал пересылку в Россию революционной литературы и полиграфического оборудования. После знакомства с Лениным стал активным сотрудником газеты «Искра». Учился на естественном факультете Цюрихского университета.

Он серьезно занимался темой религиозности, русского сектантства (недаром на склоне лет стал директором музея религии и атеизма в Ленинграде). В конце XIX века участвовал в организации переселения духоборов с Кавказа в Америку, даже сопровождал в Канаду последнюю партию духоборов, затем помогал им устроиться на новых местах. Изучал жизнь и верования сектантов, в том числе на предмет возможности рассылать им «Искру».

В 1905 году Бонч-Бруевич (среди его литературных псевдонимов – «Семен Гвоздь», «Северянин», «Москвич», «Старожил», «Дядя Том», «Один из провожавших», «Один из публики», «Старый товарищ») вернулся в Россию и больше уже ее не покидал, работал в газете «Новая жизнь». Во время Первой русской революции участвовал в подготовке вооружённого восстания в Петербурге, организовывал подпольные склады с оружием. Однако затем радикализмом не отличался. В 1908-1918 годах руководил большевистским издательством «Жизнь и знание» (издательством «им. В. Бонч-Бруевича и Н. Ленина»). С 1912 года был членом редколлегии газеты «Правда». Его неоднократно арестовывали, но серьёзным преследованиям он не подвергался. Чем он зарабатывал на жизнь? Легальной издательской деятельностью. Жена его, врач по образованию, тоже занималась издательскими делами.

В первом советском правительстве Владимир Бонч-Бруевич занимал пост управляющего делами до октября 1920 года. Одновременно в декабре 1917 - марте 1918 года он был председателем Комитета по борьбе с погромами, в феврале-марте 1918 — членом Комитета революционной обороны Петрограда. И все это время жил здесь, в доме на Херсонской…

Квартира Бонч-Бруевича - пятикомнатная. Справа от прихожей – гостиная, в которой стоял рояль. А в соседней, маленькой комнате, был кабинет Бонч-Бруевича. После Октябрьской революции он уступил его Ленину, а сам перебрался в гостиную.

Ильич пришел сюда утром 26 октября, после бессонной ночи в Смольном, когда был решен вопрос о власти. Бонч-Бруевич подробно описывал, как они вышли из Смольного через черный ход, сели в автомобиль и приехали к нему на квартиру. До середины ноября 1917 года Ленин ночевал у Бонч-Бруевича. Каждое утро отсюда вождя на автомобиле возили в Смольный. Естественно, под охраной. Посты были расставлены по всей Херсонской улице. Но однажды покушение все-таки было совершено: машину обстреляли у Перекупного переулка.

- Среди всех мемориальных ленинских музеев этот был уникален тем, что здесь практически все предметы были подлинные, и кроме того, они стояли точно на тех местах, где были в октябре 1917 года, - говорит Наталья Никонова. - Дело в том, что Бонч-Бруевич сам принимал непосредственное участие в создании здесь мемориальной экспозиции, передавал сюда подлинные вещи. Они все сохранились, поскольку он в составе Совнаркома выехал в марте 1918 года в Москву и перевез всю мебель с собой.

 
План квартиры, начерченный Бонч-Бруевичем

 

Более того, когда в конце 1930-х годов создавался музей (квартиру расселили в 1937-м, а экспозиция открылась в 1938-м), Бонч-Бруевич своей рукой начертил точный план квартиры, указав предельно точно, где какой предмет стоял. Ни по какой другой мемориальной ленинской квартире таких подробных данных нет.

- Ничего не нужно домысливать и фантазировать, - поясняет Наталья Никонова. - И если будет принято решение восстановить здесь музей, то это не будет представлять особой сложности. Достаточно только расставить все предметы по местам – так, как это начертил в свое время сам хозяин квартиры. Например, вот смотрите – кухня. Обозначено: стол, две табуретки, шкаф для посуды. Выделено помещение для няни, отделенное занавеской. Стол, кровать, сундук… Кроме того, был сделан точный макет мемориальной комнаты Ленина. Все предметы из нее есть, никуда не делись.


Стол в комнате Бонч-Бруевича, за которым работал Ленин

 


Макет комнаты Ленина

 

Почему Бонч-Бруевич в свое время оказал музейщикам такую неоценимую услугу, понять можно. С середины 1920-х годов он с головой ушел в научную и музейную работу. Занимался изучением истории революционного движения в России, религии и атеизма, сектантства, готовил труды по этнографии и литературе. Был инициатором создания и первым директором (в 1933-1945 годах) государственного литературного музея в Москве. Музеефицировал усадьбу Льва Толстого в Хамовниках. Потом с 1945 по 1955 год, до самой смерти, был директором музея истории религии и атеизма Академии наук СССР в Ленинграде.

В архиве музея «Смольный» сохранилась трогательная переписка Бонч-Бруевича с музеем Ленина, датированная концом 1940-х годов – началом 1950-х годов. Она свидетельствует, что жил он в ту пору не очень состоятельно, новую мебель не мог себе позволить. Готов был отдать в музей подлинные предметы обстановки, но все время сетовал, что сам останется ни с чем. Передавал мебель в музей буквально по одному предмету.

Например, сообщал, что рояль, который когда-то стоял в столовой, «совсем недавно, нуждаясь в деньгах, продали в государственный музыкальный магазин». Потом удалось выкупить его обратно. Отмечал, что может расстаться и с книжным столом, который ему подарила жена (именно за ним Ленин писал декреты), и с книжными полками, в которых хранится библиотека, но просит поспособствовать, чем все это заменить, поскольку на покупку новой мебели нет денег…


Переписка В.Д. Бонч-Бруевича с музеем Ленина по поводу предметов мебели для мемориальной квартиры на Херсонской улице

 

Из письма Бонч-Бруевича в музей:

«Высылаю вам мой дубовый письменный стол ручной работы, с которым, откровенно скажу, мне очень жаль расставаться, потому что этот стол является подарком моей покойный жены – В.М. Бонч-Бруевич-Величкиной, за которым я проработал более 30 лет всей моей литературной работы. Но раз это нужно для памяти Владимира Ильича, пусть так и будет…

Что касается вашего пожелания получить диван, который у меня сохранился… Я хотел бы знать, прежде чем решиться отдать диван, который верой и правдой служил мне 34 года, вам, - будет он поставлен сейчас же на место, или будет сохраняться где-либо на чердаке? Кроме того, что я к нему очень привык, он для меня является большой вещевой памятью, ибо здесь на нем сиживали и Владимир Ильич, и Сталин, и очень многие другие наши старые товарищи, из которых многие уже умерли. На нем ночевали целый ряд товарищей по партии, нелегальных и пр., что он является тем диваном, на котором я сам спал в ночь Октябрьской революции, когда мы пришли с Владимиром Ильичом из Смольного, и именно с него-то я и видел, как Владимир Ильич сначала прилег, а потом встал, зажег лампочку и стал писать декрет о земле.

Я очень понимаю, что место ему (дивану. – Ред.) в настоящее время в этих комнатах, но при условии, если он будет совершенно сохранен. Кроме того, к великому сожалению, я не могу вам его просто отдать потому, что это единственный мой диван, которым я и в настоящее время пользуюсь и, отдавая его вам, должен буду купить себе такой же, а теперь все это дорого стоит. Лишних же средств на то, чтобы купить диван, я не имею».

В письмах Бонч-Бруевича – немало уникальных подробностей. Например, про столовую. «Владимир Ильич всегда садился на правый конец стола. Подавали ему всегда его любимые кушанья: винегрет, который приготовляла ему наша няня, Ульяна Александровна Воробьева, до сих пор живущая у нас. Она же всегда пекла ему его любимые пирожки с капустой и мясом, а также подавала кушанья, которые он более всего любил, а любил он простые, домашние блюда, например, студень».

Про свою комнату Бонч-Бруевич вспоминал: «…Моя кровать, на которой спал Владимир Ильич во время своего пребывания у меня. Дальше за кроватью стоял обыкновенный деревянный маленький кухонный некрашеный столик, а на нем стоял белый фаянсовый таз с кувшином для умывания. Тут же на столе были все другие принадлежности умывальные: блюдечко с мылом, зубной порошок, щетки и проч. В уголке стояло ведро, в которое я сливал воду, когда умывался. Точно так же все проделывал Владимир Ильич, когда он здесь жил… (Удивительно, почему они не пользовались ванной комнатой, которая была в квартире? – Ред.). Комната освещалась настольной металлической лампой с зеленым абажуром. Она сейчас стоит у меня в Москве дома в моем кабинете, и кроме того, посреди комнаты, против библиотеки, на блоке висела одна лампочка с абажуром бело-синеватого цвета».

Про кухню Бонч-Бруевич сообщал следующую подробность: «Окно было устроено таким образом, что оно представляло из себя зимний погреб, то есть рамы были вставлены совершенно вровень с подоконником и между двумя рамами были устроены полки. Эта хозяйственная мелочь очень обратила внимание Владимира Ильича, и он несколько раз говорил, что это удобно, что надо делать всюду так, экономно, под руками и все на холоду».

Вообще, любопытно, что квартира Бонч-Бруевича стала музеем еще при его жизни. Получается, он мог заходить в нее хоть каждый день и проверять, как она выглядит. Возможно, так оно и было, правда, в воспоминаниях сотрудников этого нигде нет…

Правда, из пяти комнат в музее только две имели мемориальный характер – столовая и комната Ленина (кабинет Бонч-Бруевича). Кабинет – это узенькое помещение с очень скромной обстановкой. Кровать, письменный стол, книжные полки и картотечные шкафы, сделанные по эскизам Бонч-Бруевича…

Остальные комнаты в музее не имели мемориального характера. В одной была экспозиция, посвященная современности, еще одна была предназначена для проведения массовых мероприятий. И кабинет для сотрудников.

- Благодаря музею парадная всегда была чистой и опрятной, - говорит Наталья Никонова. - Да и все бытовые, коммунальные проблемы дома решались сразу же. Чуть что, мы сразу звонили: «По нашей лестнице – музей-квартира Ленина». «Чего изволите?».

Музей, находившийся здесь, закрылся в конце 1991 года, как и все остальные ленинские музеи. С марта 1992 года эта квартира осталась за музеем «Смольный» в качестве научной библиотеки и фондохранилища.

- Здесь мы храним наш изофонд, - поясняет Наталья Никонова. – Он, кстати, очень интересен тем, что в нем сохранилось довольно много изображений Сталина и другой руководителей той эпохи. После развенчания «культа личности» по музеям прошла волна чисток. Шли инструктивные письма, что убирать из экспозиции и фондов. Многое было просто уничтожено: портреты, книги, бюсты Сталина…

Заведующая фондами музея Ленина в Ленинграде Анна Александровна Короткова, фронтовик, решила на свой страх и риск не подчиниться: она сложила самую интересную часть сталинского «наследия» (в том числе вазы с его изображениями и картины) в угол и задвинула его шкафами. В таком виде эти предметы пролежали почти тридцать лет, до середины 1980-х годов. Тогда их стали доставать из «небытия» и заново ставить на учет, поскольку по документам их просто не существовало – они были списаны.

В фонде есть подлинные работы Исаака Бродского – портреты Ворошилова, Сталина, Жданова, Молотова… Есть портрет Ленина работы художника Владислава Малевича (не Казимира!). В музей он попал… с помойки Дзержинского райкома партии в начале 1990-х годов.


Портреты Сталина и Молотова работы Исаака Бродского

 

Кухня в бывшей квартире Бонч-Бруевича используется ныне в качестве реставрационной мастерской музея «Смольный». Здесь работает реставратор Ольга Витальевна Оборотова, которая фактически является сегодня хозяйкой этой квартиры. Она специалист самого высокого уровня, имеет два образования: одно получено в Академии художеств, другое - в Санкт-Петербургском институте религиоведения и церковных искусств по классу иконописи. А ее брат – иконописец и монах, отец Алипий из Афонского монастыря.

Недавно Ольга Витальевна завершила реставрацию авторского эскиза к знаменитой картине «Допрос коммунистов», которая когда-то была непременной иллюстрацией школьных учебников по истории. Сама картина, работа известного советского художника Бориса Владимировича Иогансона, впервые появившаяся в 1933 году на выставке «15 лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии», – в Третьяковской галерее.

Как эскиз появился в музее «Смольный»?

- У площади Пролетарской диктатуры, что напротив Смольного, есть «профессорский дом». В нем люди продавали квартиру, и предложили эту картину музею: она была им не нужна. Полотно находилось в достаточно плохом состоянии, было порвано в нескольких местах. Теперь, после реставрации, мы сможем использовать это произведение в нашей экспозиции, - поясняет Наталья Никонова.

Каковы «мощности» мастерской? За прошлый год было отреставрировано восемь картин, обычно – четыре-пять.

- Я работаю здесь уже тринадцать лет, - говорит Ольга Оборотова. – За время отреставрировала порядка тридцати картин и пять написала под заказ. Что именно под заказ? До недавнего времени столовую в музее-квартире Елизаровых на улице Ленина украшали два портрета – Марка Тимофеевича Елизарова и Анны Ильиничны. Конечно, в начале ХХ века их там никогда быть не могло. А висел там, по воспоминаниям Анны Ильиничны, зимний пейзаж очень модного в то время петербургского художника. Мы остановились на Юлии Юльевиче Клевере, и повторили его работу – зимний пейзаж. Столовая сразу же приобрела совершенно другой вид…

Второй заказ – икона Николая Чудотворца для того же музея-квартиры Елизаровых. В советские времена икона в музее-квартире Ленина была просто недопустима. Теперь – времена другие, тем более, что речь идет об исторической достоверности. По воспоминаниям, подобная икона была в комнате у Марка Тимофеевича Елизарова.

А недавно была отреставрирована картина, запечатлевшая ходоков у Ленина. По неизвестным причинам она была вся полностью закрашена красной краской. Чтобы очистить ее, ушло около года. Автор картины неизвестен. Сюжет достаточно обычный, но сама картина весьма любопытная – напоминает народный лубок.


Отреставрированная «лубочная» картина на традиционную для советского времени тему – ходоки у Ленина

 

- У нас в коллекции несколько работ на тему ходоков у Ленина, - поясняет Наталья Никонова. - Они, действительно, бывали у Ильича: и в Смольном, и в Кремле. Да, впоследствии этот сюжет стал темой для многочисленных анекдотов, но Ленин в определенном смысле, действительно, был доступен для простого народа…

В комнате дочери Бонч-Бруевича, Елены, ставшей врачом, теперь находится музейная библиотека. Елена Бонч-Бруевич вышла замуж за литературного критика Леопольда Авербаха, генерального секретаря Всероссийской ассоциации пролетарских писателей, соредактора книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина». И пострадала из-за него – получила семь лет лагерей. Бонч-Бруевич пытался «отбить» дочь у НКВД, но у него ничего не получилось. По интернету «гуляет» его письмо Сталину, датированное 15 июня 1937 года.

Бонч-Бруевич объяснял, что его дочь - доктор, хирург, травматолог, работает в Басманной больнице в Москве. «Все свое свободное время отдает изучению классиков марксизма и истории партии» и «все время была партийка». «Сейчас ее исключили из партии из-за мужа». Бонч-Бруевич заверял вождя, что дочь ни о чем не знала, а НКВД предписало ей выехать из Москвы, просил разрешить ей остаться в столице, выдать ему на поруки. «Я самым внимательным образом буду наблюдать за всем ее поведением и образом мыслей, и верьте мне, дорогой Иосиф Виссарионович, что у меня не дрогнет рука привести в НКВД и дочь, и сына, и внука, если они хотя бы одним словом были бы настроены против партии и правительства. Самая суровая расправа должна быть применена к каждому, кто посмеет это сделать», - обещал Бонч-Бруевич.

Он упомянул, что у него на руках еще остается 14-летний внук, который болен и лежит в постели после операции, дочь должна выехать из Москвы 17 июня. Впрочем, ничего не помогло. Сталин не счел возможным пойти навстречу преданному ему и партии Бонч-Бруевичу. Условия жизни дочери были не смягчены, а наоборот, намного ухудшены. В ссылке она была арестована. 14 августа 1937 года Леопольд Авербах был расстрелян, а в сентябре того же года Елена Бонч-Бруевич была осуждена на семь лет лагерей…

Единственное, Владимиру Дмитриевичу удалось «отбить» своего внука, сына Авербаха: он не был репрессирован позднее или отправлен в детский дом, как многие дети таких «врагов народа», а оставлен на попечении дедушки. Правда, фамилию ему пришлось сменить. Впоследствии Виктор Леопольдович Бонч-Бруевич стал крупным физиком-теоретиком…

В узенькой, как пенал, комнате машинистки, которая выходит окном в самый угол полутемного двора-колодца, хранятся ныне произведения скульптуры. Комната очень неуютная, темная, солнечный свет сюда почти не попадает.

Комната жены Бонч-Бруевича, Веры Михайловны, выходит окнами на улицу. Она была врачом, и под видом страждущих пациентов сюда приходили многие большевики – для встреч по партийной линии. А почему бы в этой комнате не сделать кабинет женщины-врача?

- В квартире с начала 1990-х годов ничего не менялось, не переделывалось, сохранились вся мебель, образцы обоев, так что квартиру можно очень быстро вернуть к музейной жизни, - была бы только воля. К тому же и интерес публики есть. В этом году нам не раз звонили, интересовались: «Как можно попасть в музей Бонч-Бруевича?». «Никак, - отвечали мы. - Нет такого музея».

Но чтобы сделать здесь музей, нужно переместить фонды в специальное помещение, с особым температурно-влажностным режимом. Тут, в квартире, не самое лучшее место для хранения картин - слишком сухой воздух. Да и перекрытия деревянные (в доме не было капремонта!), не рассчитанные на нагрузки тяжелых рам, обрамляющих исторические полотна.

- Будет решена проблема с перемещением фондов – можно будет ставить вопрос о восстановлении здесь музея, - уверена главный хранитель музея «Смольный». - Не успели это сделать к столетию революции – ничего страшного. Можно приурочить к другой дате – к 150-летию со дня рождения Ленина, которое будет в 2020 году. Да и вообще необязательно стремится что-то делать именно к датам.

Оцените материал
(0 голосов)
Последнее изменение Вторник, 19 декабря 2017 08:46
Сергей Евгеньевич Глезеров

  • Журналист, ведущий разделов "История" и "Наследие" газеты "Санкт-Петербургские Ведомости"
  • Член правления Союза краеведов Санкт-Петербурга
  • Автор книг о Петербурге, лауреат Анциферовской премии

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.