Было тяжело, но мы сражались - Электронный журнал «Петербургские прогулки»

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *
Reload Captcha
 Ирма с мамой. Блокада позади! Весна 1944 года. Ирма с мамой. Блокада позади! Весна 1944 года.

15 апреля – знаковая дата в истории нашего города. В 1942 году в этот день в блокадном Ленинграде было возобновлено трамвайное движение. Для жителей осажденного города это событие стало символом надежды на то, что в обескровленный Ленинград возвращается жизнь. Практически во всех дневниках и мемуарах жителей блокадного города упоминается эта дата. Есть она и в неизвестных ещё широкой публике воспоминаниях Ирмы Викторовны Исси. Все девятьсот дней блокады она провела в Ленинграде.

Когда началась война, ей было одиннадцать лет. Сегодня она - доктор биологических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Всероссийского НИИ защиты растений.

Воспоминания Ирмы Исси вошли в сборник «Блокада глазами очевидцев», вышедший в начале нынешнего года под редакцией Сергея Евгеньевича Глезерова - автора предлагаемой сегодня статьи. Спустя много десятилетий она рассказала то, о чем долгое время молчала, старалась не вспоминать.

«У нас был боевой дух»

«Моя фамилия – от шведских предков, - объясняет Ирма Викторовна. - А знаете, как её шутливо расшифровывали в школе? Два Степана в середине, два Ивана по краям». Родное гнездо Ирмы Викторовны – Выборгская сторона. Там, в доме на Астраханской улице, прошло ее детство, там она прожила и всю блокаду.

«Наш дом стоял в той части Выборгского района, которая у коренных петербуржцев называлась Правлянкой и была ограничена Невой и Большой Невкой, Сахарным переулком и проспектом Карла Маркса (теперь снова Сампсониевским проспектом), на противоположной нечётной стороне которого стояли здания Военно-медицинской академии. Когда-то здесь на берегу Невы находились провиантские склады двух конных полков и морского госпиталя, возникшее в народе название Провиантка постепенно в разговорном языке превратилось в Правлянку. Я помню, что многие письма, приходившие папе или маме от их друзей, разъезжавших перед войной по всей стране, начинались со слов: «Привет Правлянке!» или «Привет правлянцам!». По словам Ирмы Викторовны, свои блокадные воспоминания она записала совсем недавно, начала этим заниматься полтора года тому назад. «Все, что я записала, многие годы, даже десятилетия, жило в моей голове. Многие удивляются моей памяти: я, действительно, помню всё, как будто это было вчера. Долгие годы о многом мне говорить было трудно, просто невозможно некоторые слова произнести вслух. Доверить свои воспоминания бумаге оказалось проще.

Понимаете, мне всю жизнь придавало силы счастливое детство. Я была первой внучкой и единственным ребёнком у своих родителей. Я встретила войну очень счастливым ребенком. А дальше… Буквально неделями я была одна, в пустой холодной квартире. И меня спасало только одно - книги. Два года я была в контакте почти что с одними книгами.

У нас была прекрасная подборка книг. В своё время издавались годовые приложения к журналу «Нива» - русская и европейская классика, и наши книжные шкафы были заполнены длинными рядами красивых фолиантов: Толстой, Пушкин, Жюль Верн, Буссенар… Увы, в блокаду многое ушло в печку. Мама сказала так: «Начинаем с классики. Её всегда переиздадут. На последнем месте будут неклассические произведения. Их мы будем беречь до последней возможности». Уцелели еще книги по искусству издания Адольфа Маркса.

Я села за блокадные мемуары, когда стала всё чаще слышать такие суждения о блокаде, с которыми категорически не могу согласиться. Мне не нравится жалостливый тон в отношении блокадных ленинградцев. Да, нам было тогда очень тяжело, сегодня даже трудно представить себе, как удалось тогда выжить. Но не было у нас жалоб, стонов. Все чувствовали себя людьми сражающимися, а не придавленными событиями. Те блокадники, которым я дала прочитать мои воспоминания в рукописи, меня поддержали. Понимаете, несмотря на голод, несмотря на постоянные смерти вокруг, у нас был боевой дух. Мне это так запомнилось».

От воспоминаний Ирмы Викторовны Исси трудно оторваться: настолько они искренни, правдивы и по-настоящему беспристрастны. Вообще, блокадные дневники и воспоминания сегодня, действительно, становятся важнейшим источником исторического знания о блокаде. Сейчас нет смысла спорить: была ли блокада подвигом или трагедией. Она одновременно была и тем, и другим. Изучение новых исторических источников, и в немалой степени – дневников и воспоминаний, ставит немало вопросов, связанных с осмыслением тех событий. Порой эти вопросы – как незаживающие кровоточащие раны.

Ирма Исси. Май 1941 года.
Ирма Исси. Май 1941 года.

«Надо было беречь силы»

Воспоминания Ирмы Викторовны Исси весьма обширные: они занимают около двухсот страниц в книге «Блокада глазами очевидцев». Здесь мы представим лишь несколько ярких фрагментов.

«В первую блокадную зиму, когда перестал работать водопровод, все жители города вынуждены были ходить за водой к ближайшим рекам, речкам и каналам. Воду в то время носили обычно в 3-5-литровых бидонах, так как ведро воды для голодающего человека стало уже неподъёмным. Головокружение от голода часто сопровождалось потерей равновесия, и люди, поднимающиеся по сходням, выплескивали воду на доски.

В результате очень скоро сходни превратились в ледяные горки – человек, иногда поднявшийся почти до самого верха, вдруг поскальзывался и съезжал вниз, и если кто-то уже начал подниматься вслед за ним, его судьба становилась такой же. После этого упавшим приходилось идти за водой вновь. Самое удивительное заключалось в том, что всё это происходило при полном молчании всех участников происшествия – ни тебе ругани, ни тебе стенаний. В большинстве своём в городе остались коренные жители, для которых мат всегда был языком изгоев, и говорить на нём считалось унизительным. Жизнь воспринималась такой, какова она есть, надо было беречь силы, а обвинять упавшего на обледеневших сходнях человека в такой ситуации было просто бессмысленно.

При очередном объявлении воздушной тревоги (где-то в середине сентября 1941 года) мама отправила меня в бомбоубежище, вновь повторив, что я должна делать, если на бомбоубежище рухнут обломки верхних этажей дома. После этого мама ушла на дежурство, а я спустилась в бомбоубежище и села на первую скамейку, прямо напротив арки. Высоко под потолком горели две или три лампочки, света они давали мало, я взяла с собой книжку, но читать было невозможно.

Через окно с вентилятором доносилась стрельба зениток, стреляли где-то далеко, потом началась стрельба рядом с домом. Вдруг все мы услышали нарастающий оглушительный вой падающей бомбы, затем раздался такой грохот, что моментально заложило уши. По земле прошёл гул, помещение бомбоубежища сильно встряхнуло, пол под ногами несколько раз ощутимо содрогнулся. Свет погас моментально, и мы все оказались в абсолютно черной темноте, которая, как мне подумалось в тот момент, бывает только в могиле.

В первые мгновения после взрыва бомбы в бомбоубежище воцарилась такая мёртвая тишина, как будто в нём уже не было ни одного живого человека. И вот в этой абсолютной тишине мы все вдруг явственно услышали, как из щелей, образовавшихся в железобетонных перекрытиях потолка бомбоубежища, с шелестом начал сыпаться песок. Всё усиливающийся шелест песка заставил всех замереть в ожидании чего-то ужасного, что может произойти каждую минуту. Потом мы услышали, как кто-то, спотыкаясь о ноги сидящих на скамейках людей, тяжёлыми шагами прошёл к двери.

Послышалось несколько сильных рывков за ручку – дверь не открывалась, и затем раздался дикий крик: «Нас засыпало, засыпало!». И вот тут и началось всё то, что называется паническим ужасом. Кто-то - женщина или мужчина, было непонятно - завыл первым, затем этот вой подхватили еще несколько человек. Смею вас заверить, что в человеческом вое есть что-то действительно жуткое и звериное, а так как человек - животное социальное, больших усилий стоит не присоединиться к нему. Во всяком случае, в тот момент мне показалось, что у меня волосы на голове, как у собаки на загривке, пытаются встать дыбом. Помню, что только кто-то один, не поддавшийся общей панике, громко кричал: «Успокойтесь, товарищи, успокойтесь, пока ничего страшного не случилось!». Бесполезно, его никто не слышал.

Под громкие завывания и причитания люди начали метаться в полной темноте. Было слышно как падали скамейки, спотыкаясь о них, падали люди. На упавших наступали те, кто ещё продолжал метаться, кто-то кричал и ругался, кто-то стонал от боли. И в этот момент я внезапно подумала, а что же происходит там, наверху? Где была мама, когда бомба попала в дом? О том, что мама могла быть убита, я даже подумать не могла. Всю войну, всю блокаду ни единой мысли о возможности моей или маминой смерти в мою голову ни разу не приходило.

Внезапно раздалось несколько громких сильных ударов в дверь, все смолкли, и затем мы услышали спокойный мужской голос, вмиг прекративший панику: «Всё в порядке, дом цел, дверь заклинило от сотрясения, сейчас мы с ней разберёмся и вас выпустим». Крики умолкли, продолжали стонать и охать только пострадавшие при падении. Дверь какое-то время сотрясалась от мощных ударов снаружи и, наконец, со скрипом открылась.

Как потом рассказала мне мама, бомба взорвалась после удара в фундамент той части нашего дома, которая соединяла два длинных корпуса со стороны Клинической аллеи. Именно там (бывают же такие трагические случайности) шофёр остановил на время воздушной тревоги свой пригородный автобус, битком набитый пассажирами. Ни один человек не захотел выйти из автобуса и укрыться в траншее, в бомбоубежище или хотя бы в подъезде ближайшего дома. Осколки разорвавшейся бомбы прошили этот автобус насквозь.

«Охота» на трамваи»

Прежде чем пустить в блокадном Ленинграде трамвайное движение, надо было очистить улицы, которые не убирались практически всю блокаду. «В конце марта все организации города получили приказ - до потепления и таяния снега очистить дома и улицы от нечистот, убрать с улиц снег, лежащий и на тротуарах, и на проезжей части улиц толстым плотным утоптанным слоем, - говорится в мемуарах Ирмы Исси.

Самыми первыми из выполнивших приказ по очистке улиц от снега и льда стали сотрудники Большого дома. Они честно до самого асфальта выскребли большой участок Литейного проспекта на всю ширину своего знаменитого учреждения, включая как свою, так и его противоположную сторону. Мы с мамой в тот день пошли навещать бабушку, но не через Неву, где на льду на морском канале уже появились проталины и полыньи, а по «сухопутному» маршруту.

Когда мы по Литейному проспекту дошли до расчищенного военными участка, он оказался почти на метр ниже заснеженного участка, и нам пришлось спрыгнуть вниз, на чистую панель. В конце путешествия по очищенному участку оказалось, что самостоятельно выбраться на еще не очищенный участок мы не в состоянии, впрочем, это не смогло сделать и большинство других пешеходов.

Мне запомнилось, что когда я подошла, этот плотный слой снега был мне до подмышек. В результате сначала кому-то дружно помогли, подталкивая, выбраться наверх, потом те, кто выбрался, стал вытаскивать за руки пешеходов, оставшихся внизу. Кто-то не выдержал и пошел ругаться к начальству Большого дома. Возвращаясь от бабушки через несколько часов, мы увидели, что в снегу уже были сделаны широкие ступени для спуска и подъёма людей.

В военное время приказы выполняются быстро и без обсуждений, так как их невыполнение карается по законам военного времени, вплоть до расстрелов. Дней за десять город был полностью убран и от снега, и от нечистот. Трамвайные пути были расчищены, что давало возможность возобновления трамвайного движения.

В середине апреля пошли первые трамваи всего пяти маршрутов. На трамваи немцы тоже начали охотиться. Так как маршрутов было мало, вагоны всегда были битком набиты людьми, едущими на работу или с работы. Такое же людское столпотворение было на каждой остановке, так как далеко не всегда удавалось сесть в первый подошедший к остановке трамвай. В результате немцы довольно точно стали бить по трамвайным остановкам. Поэтому, чтобы избежать многочисленных жертв, остановки стали периодически перемещать с одного места на другое. Действительно, трамвай, единственный вид транспорта в блокадном Ленинграда, стал еще и смертельно опасным.

Снова обратимся к воспоминаниям Ирмы Исси:

«В июле 1943 года, после награждения всего начальствующего состава, началось награждение медалью рядовых граждан, участвующих в обороне города. Одной из первых награждённых была моя мама. В этот день она была приглашена в Исполком Выборгского района, находившийся на другом от нашего дома конце проспекта Карла Маркса.

Какую-то часть пути мама проехала на трамвае по Лесному проспекту. Начался обстрел, и трамваи встали. Маме, чтобы не опоздать на награждение, пришлось идти пешком. Когда она дошла до Литовской улицы, пересекающей Лесной проспект под железнодорожным мостом, то увидела причину остановки всех трамваев на проспекте.

Под мостом стояли два встречных трамвая, один из которых только что отошёл от остановки, другой не успел до неё дойти. В тот момент, когда они поравнялись, в них попало несколько снарядов. Это было время окончания работы на многих предприятиях, вагоны были набиты людьми. В результате прямого попадания снарядов в вагоны многие пассажиры были убиты сразу, многие тяжело ранены.

Мама, вернувшаяся вечером после церемонии награждения медалью, говорила, что такого количества пролитой крови до этого она не видела никогда, кровью была залита вся мостовая. Когда мама стала переодеваться, подмётки и бока её туфель были в крови погибших людей. Поэтому она не любила вспоминать этот день, хотя очень гордилась полученной медалью».

Ирма Викторовна Исси (слева) ведёт занятия с аспиранткой. Всероссийский НИИ защиты растений, 1996 год.
Ирма Викторовна Исси (слева) ведёт занятия с аспиранткой. Всероссийский НИИ защиты растений, 1996 год.

«Самое страшное уже позади»

Запечатлела Ирма Викторовна Исси в своих воспоминаниях и январь 1944 года.

«27 января день в школе прошёл как обычно, но когда я вместе с двумя девочками из моего класса шла домой и мы вышли на проспект Карла Маркса, началась массированная стрельба из орудий всех калибров, пушки стреляли и басом, и с визгом. Как в прошлогоднем январе воздух начал дрожать от стрельбы так, что как музыка пронизывал звуками выстрелов и разрывов всё тело, начинало казаться, что слышишь не только ушами, но и каждой клеточкой своего тела. Длительное время стрельба доносилась со всех сторон города. Потом выстрелы смолкли, и в воздухе повисло тревожное ощущение неизвестности происшедшего. На следующий день мы узнали, что блокада нашего города снята.

К сожалению, наше наступление сопровождалось большими людскими потерями. Это коснулось и нашей семьи. В конце января бабушка получила письмо: «Ваш сын Александр Иванович Корсаков был ранен в бою и отправлен мною на санитарной машине в ближайший полевой госпиталь». После месяца молчания и бабушка, и мама начали его разыскивать. В ответе на запрос в войсковую часть, где служил Шурик, бабушке ответили, что у них нет никаких сведений о Шурике, а взводный, написавший письмо, к этому времени был убит… Многолетние поиски после войны так и не привели к разгадке его исчезновения. Шурик исчез, по документам «пропал без вести», как пропали на своей родной земле многие тысячи других».

В архиве Ирмы Викторовны сохранились письма отца из действующей армии, которые он зачастую сопровождал рисунками природы, а также собственные письма отцу из блокадного Ленинграда. Отец Ирмы был мобилизован в августе 1941 года, практически всю войну находился на северном направлении – был шифровальщиком в штабе.

«С Новым Годом, дорогие мои! – читаем письмо Виктора Исси, датированное 31 декабря 1942 года и адресованное жене. - Все годы совместной жизни, Валёк, мы проводили вместе, и только второй Новый год (уверен, что и последний) проводим вдали друг от друга и не в соответствующей обстановке. По старой традиции поздравляю вас «моё чадо» и желаю всего наилучшего, скорого окончания войны и счастливой с вами встречи! Поворот, о котором я тебе неоднократно писал, в нашу пользу уже определённый. Немца жмут основательно, он уже выдохся и дело идёт к финишу.

Моя любимая! Не тоскуй, самое страшное прошло (для вас в Ленинграде), такой зимы не повторится, и в новом году мы определенно встретимся, и новый 1944 год встретим вместе».

Письма Виктора Исси своим родным в блокадный Ленинград
Письма Виктора Исси своим родным в блокадный Ленинград
Оцените материал
(0 голосов)
Последнее изменение Среда, 27 декабря 2017 21:56
Сергей Евгеньевич Глезеров

  • Журналист, ведущий разделов "История" и "Наследие" газеты "Санкт-Петербургские Ведомости"
  • Член правления Союза краеведов Санкт-Петербурга
  • Автор книг о Петербурге, лауреат Анциферовской премии

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.