Мирра Лохвицкая глазами современников, или «Певица любви» на Стремянной и вокруг неё. К 150-летию со дня рождения выдающейся русской поэтессы - Электронный журнал «Петербургские прогулки»

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *
Reload Captcha

Мирра Лохвицкая глазами современников, или «Певица любви» на Стремянной и вокруг неё. К 150-летию со дня рождения выдающейся русской поэтессы

Да, боги любили Мирру, оттого и песнь её лилась с несравненной мелодической грацией и лёгкостью – «Лёгкою стопой приближается божественное».

Вячеслав Иванов

Я не знаю, зачем упрекают меня,
Что в созданьях моих слишком много огня,
Что стремлюсь я навстречу живому лучу
И наветам унынья внимать не хочу.
Что блещу я царицей в нарядных стихах
С диадемой на пышных моих волосах,
Что из рифм я себе ожерелье плету,
Что пою я любовь, что пою красоту.
Но бессмертья я смертью своей не куплю
И для песен я звонкие песни люблю,
И безумью ничтожных мечтаний моих
Не изменит мой жгучий, мой женственный стих.

Мирра Лохвицкая

Так случилось, что много лет тому назад я стала часто посещать Никольское кладбище Александро-Невской лавры. И с юности оно меня не отпускает. Всплывают новые факты, подробности, имена. Поэтому, читая «Авиатора» Евгения Водолазкина, где это кладбище – некий второстепенный, но всё же «герой» романа, находила для себя строки, родственные моим ощущениям от данного места: « <…> Я любил эти походы, потому что были они как загородные поездки: зелень, пруд – будто не кладбище, а парк. И это в двух шагах от Невского. Не чувствовалось там никакой печали. Даже смерти не чувствовалось. Благодаря этому кладбищу я, может быть, и смерти не боялся. Боялся, конечно, но как-то так, без паники». Но Водолазкин в своём романе не связывает знаковое Никольские кладбище, часто посещаемое после «воскрешения» его героем Иннокентием, с именем поэтессы Мирры Лохвицкой, а ведь именно здесь после своей безвременной кончины она была похоронена.

В списке знаменитостей слева от входа на кладбище мы также не увидим имя Лохвицкой (1869-1905 годы жизни; ударение в фамилии ставится на первый слог), 150 лет со дня рождения которой исполняется в 2019 году. Считаю, что она открыла путь М. И. Цветаевой и А. А. Ахматовой. Лохвицкая, а не Ахматова «научила женщин говорить» (К. Д. Бальмонт). Многие, казалось бы, ахматовские темы были повторением и логическим продолжением тех же тем у М. Лохвицкой. Её любовь к солнцу опережает К. Бальмонта лет на десять (знаменитое «к солнцу! Солнца! Дайте мне солнца! Я к свету хочу»); она писала и об «одиночестве вдвоём» до Ахматовой. При несходстве стиля двух поэтесс, у них находятся пересечения. Не случайно К. Бальмонт в рецензии на первый сборник Ахматовой писал, что её поэзия больше всего напоминает лирику Лохвицкой. Для Ахматовой в те годы такое сравнение было честью. Много лет спустя, когда Ахматова была уже признанной «императрицей» русской поэзии, она вспомнила Лохвицкую со снисходительной похвалой: «Что-то в ней было». Если учесть ревнивое отношение Ахматовой к своему первенству в русской поэзии, это не так уж мало. В творчестве М. Лохвицкой был соблюдён принцип, которым руководствовалась А. Ахматова: «лирические стихи – лучшая броня»; любовь в стихах Лохвицкой никогда не была условной и декоративной. Стихи её называли «смелыми», «страстными», а главное – «искренними». Саму её характеризовали как «красивую», «прелестную», и в то же время – как «наивную», «застенчивую», «целомудренную». По свидетельствам современников, в конце 90-х годов XIX века Мирра Лохвицкая приобрела статус едва ли не самой заметной фигуры среди поэтов своего поколения. Она оказалась практически единственной представительницей поэтического сообщества своего времени, обладавшей тем, что позже назвали бы «коммерческим потенциалом». Сборники её стихов не залёживались в книжных лавках, а быстро раскупались читателями.

Литературная судьба поэтессы начиналась очень успешно; имя Лохвицкой в своё время было у всех на слуху (быстрое признание, восторги читателей, престижная Пушкинская премия, учреждённая Российской императорской Академией наук за первый сборник!), а после ранней и трагической смерти (1905 год), она была незаслуженно забыта. До революции 1917 года имя М. Лохвицкой, «остроумной и здравомысленной матери семейства» (по словам И. А. Бунина), ещё звучало благодаря очень ценившему её творчество «королю поэтов» Игорю Северянину, выдумавшего даже страну, названную по имени поэтессы – «Миррэлия». Для него творчество Лохвицкой было неким «ориентиром» в литературной деятельности. Этому способствовала импонировавшая Северянину «двойственность» (невеста и мать, жена и восточная одалиска, монахиня и пророчица, грешница и колдунья, – каждая из них «женщина и – только») лирической героини Лохвицкой («Добро и зло равно доступны нам...»; « <…> Cлилось во мне сиянье дня // Со мраком ночи беспросветной, – // Мне мил и солнца луч приветный, // И шорох тайн манит меня», – писала М. Лохвицкая). Но по большей части, как при жизни, так и после смерти Лохвицкой о ней высказывались часто взаимоисключающие суждения. Её воспринимали лишь как сестру известной юмористки Тэффи. В советский период слава Лохвицкой угасла совсем. Не заинтересовалось тогда её наследием и русское Зарубежье. В течение более чем девяноста лет её стихи не выходили отдельными изданиями. Причина забвения, постигшего тогда творчество поэтессы, мне кажется, была не в его недостатках, а в его достоинствах. Годы творческой жизни поэтессы были временем переоценки ценностей. Предреволюционная эпоха выбирала в творчестве каждого писателя нечто созвучное себе – у Лохвицкой такой созвучности оказалось достаточно для возникновения скорой славы, но недостаточно для её упрочения. Общее же направление её мировоззренческой эволюции было противоположно устремлениям XX века, поэтому соединение утончённости и новизны Серебряного века с незыблемостью духовных ценностей Золотого века русской литературы – осталось незамеченным и невостребованным. Только в конце ХХ столетия поэзия Мирры Лохвицкой, наделённой даром предвидения, стала возвращаться в нашу литературу; вызывать интерес, так как вопросы, поднятые ею, неожиданно оказываются актуальными.

Отмечу, что среди поэтов Серебряного века Мирра Лохвицкая одной из первых предприняла попытку обновления поэтического стиля за счёт использования универсальных приёмов фольклора разных стран и поэзии древности. В то время, как родоначальники символизма направляли основное внимание на изучение приёмов французского символизма и европейского романтизма, поэтесса обратилась к традиции средневековой европейской литературы, и ещё более древним и экзотическим культурам, воспринимаемым сквозь призму европейского взгляда…

В конце 1890-х годов Миррой Лохвицкой было написано стихотворение «Я хочу умереть молодой», где есть такие строки: « <…> Я хочу, чтоб на камне моём // Истомлённые долгой враждой // Находили блаженство вдвоём, // Я хочу умереть молодой!» и ещё: «Схороните меня в стороне // От докучных и шумных дорог, // Там, где верба склонилась к волне, // Где желтеет некошенный дрок. // Чтобы сонные маки цвели, // Чтобы ветер дышал надо мной // Ароматами дальней земли <…>».

Четыре года спустя после смерти Лохвицкой, в 1909 году, И. Северянин написал стихотворение, где вторит поэтессе: «И она умерла молодой, // Как хотела всегда умереть. // Там, где ива грустит над водой, // Там покоится – ныне и впредь <…>. // От проезжих дорог в стороне // Есть кладбище; на нём – островок, // Там в гробу, как в свинцовой броне, // Спит царица – без слёз, без тревог <…>» (очень ёмкое сравнение поэтессы со Спящей красавицей!). В 1911 году Северянин создаёт ещё одно стихотворение, посвящённое поэтессе, где есть такие слова: «Прах Мирры Лохвицкой осклепен, // Крест изменён на мавзолей <…>». На самом деле, прямо у воды, в часовне-усыпальнице (автор: Л. А. Ильин, впоследствии главный архитектор города), на Никольском кладбище лавры, считавшимся до революции одним из наиболее престижных и дорогих в Петербурге, была похоронена через восемь лет после Мирры Лохвицкой, в 1913-м году, «чайка русской эстрады» А. Д. Вяльцева. А состояние могилы М. Лохвицкой (она как раз недалеко от ограды, рядом с которой проезжая часть; движение многочисленного транспорта бесконечно) ещё в 2010 году оставляло желать лучшего. Надпись на надгробном памятнике гласила: «Мария Александровна Жибер – «М. А. Лохвицкая». Никаких указаний на то, что она была поэтом, – не было, и поэтому могила не привлекала к себе внимания. Судя по расположению захоронения, предполагалось, что рядом впоследствии будет погребён муж, но место оказалось пустым.


Автор статьи Н. В. Гаврис у могилы Мирры Лохвицкой на Никольском кладбище Александро-Невской лавры

Семь лет назад памятник Мирры Лохвицкой окружила резная ограда (её элементы – роза и лира); возникла каменная ваза, в которую с тех пор, приходя к могиле, я ставлю цветы; вознёсся крест, у подножия которого теперь можно увидеть информацию том, что поэтесса была отмечена Пушкинской премией; посвящение Игоря Северянина, боготворившего её, написанное за сто лет до возрождения памятника, в 1912 году («Я Лохвицкую ставлю выше всех: // И Байрона, и Пушкина, и Данта. // Я сам блещу в лучах её таланта»); автограф поэтессы и четверостишие из её стихотворения: «Люблю я солнца красоту // И музы эллинской создания, // Но поклоняюсь я Кресту, // Кресту – как символу страдания». Спустя какое-то время на кресте появился голубь (из камня) – символ чистоты, а рядом с могилой – скамейка. Тогда же, в 2012 году, на оборотной стороне восстановленного памятника появились таблички: «Могила посещается дочерью родной сестры Мирры Лохвицкой Елены, Ириной Владимировной Пландовской и её сыном Николаем Пландовским-Тимофеевым и его супругой Наталией», а также: «В память и гордость от внука» Н. Тимофеева (урождённого Пландовского)». Инженер-проектировщик Николай Иванович Тимофеев является внучатым племянником Мирры Лохвицкой, внуком младшей сестры поэтессы Елены Александровны Пландовской (урождённой Лохвицкой; 1874-1919 годы жизни), упоминающейся во многих автобиографических рассказах Тэффи (Н. А. Лохвицкой); сёстры-погодки были очень дружны между собой. У Елены, как и у всех детей семьи, были литературные способности. Она тоже писала стихи под псевдонимом Элио; вместе с Тэффи переводила Мопассана, состояла в обществе драматических писателей, но профессиональным «литератором» себя не считала…


Елена Александровна Лохвицкая-Пландовская  – сестра М. Лохвицкой

По семейной традиции сёстры Лохвицкие вступали в литературу по старшинству, не одновременно, чтобы избежать творческой конкуренции. Первой была Мирра (так называли Марию Александровну Лохвицкую друзья и литературные знакомые; как её звали родные – непонятно, во всяком случае, Тэффи довольно часто именует её «сестрой Машей»). Полноценная литературная деятельность Тэффи (Надежды Александровны Лохвицкой) началась только после ранней смерти сестры (их отношения при жизни Мирры были непростыми; позже Тэффи упоминала сестру редко и почти всегда с иронией), причём входила Тэффи в литературу именно как поэт.

К сожалению, документальные биографические сведения о Мирре Лохвицкой весьма скудны, современники редко вспоминали её. Да и внешняя канва её биографии не слишком богата событиями. Наиболее полным и правдивым источником сведений о ней является её собственная поэзия («душа Ваша в стихах», – как писал в письме к поэтессе критик А. Волынский), в которой отразилась своеобразная личность поэтессы. Существующие же биографические справки изобилуют неточностями.

Мария Александровна Лохвицкая родилась 19 ноября (2 декабря) 1869 года в Петербурге в семье известного в то время адвоката, Александра Владимировича Лохвицкого (1830–1884).

До сих пор в Википедии указан лишь один петербургский, причём, «детский», адрес Мирры (Марии) Лохвицкой, где она жила с родителями, братьями и сёстрами (владелицей дома во второй половине XIX века была купеческая жена А. Булина): Сергиевская (ныне Чайковского) улица, 3. В младенчестве Мария была крещена в Сергиевском Всей Артиллерии соборе по соседству (дом 17), разобранном в 1933 году. Лохвицкие жили на Сергиевской до 1874 года, затем переехали в Москву, на ул. Поварскую, дом 33; дом стоял в приходе церкви Рождества Христова в Кудрине, на месте нынешнего Театра киноактёра, там, где почти через сто лет писатели Москвы будут исключать «из поэтов» Б. Пастернака. Именно здесь, да ещё в сохранившемся здании Александровского женского института (тогда Московское Александровское училище; М. Лохвицкая училась здесь с 1882 по 1888 год) на Божедомке (Москва, ул. Достоевского, 4), и «пошли» у «лягушки» Мирры стихи. «Лягушками» звали институток за камлотовые зелёные платья с белыми пелеринками. Её учителем словесности был Д. Д. Языков, известный как библиограф, составитель «Обзора жизни и сочинений русских писателей и писательниц», выходившего во многих выпусках. Именно он содействовал поэтессе в представлении первого сборника её стихов на Пушкинскую премию, которой она и удостоилась…

Писать стихи Маша Лохвицкая начала «с тех пор, как научилась держать перо в руках, ещё ребёнком распевала песни собственного сочинения». Среди сестёр она, бесспорно, считалась самой талантливой. Помимо поэтического дара у неё был и музыкальный: она много и серьёзно занималась музыкой и даже собиралась стать певицей. И хотя певица не состоялась, внутренняя музыка души на всю жизнь осталась основным двигателем её творчества, а её ранняя лирика тяготеет к форме романса, для её стихотворений вполне обычно название «песня». В минуты вдохновения она обычно слышала какой-нибудь мотив, которому оставалась верна. Вальсовые интонации, поющая музыкальность, – «меж строчек голос мелодичный», по выражению Игоря Северянина, – всегда признавалась одним из главных достоинств её поэзии. Ориентация на певческое искусство не могла не привлечь внимания композиторов. Не случайно около 100 стихотворений Лохвицкой положено на музыку, в том числе С. И. Танеевым, Р. М. Глиэром и другими...

В 1880-е годы, когда Лохвицкие, приехав в Петербург из Москвы, снова поселились на Сергиевской (ныне Чайковского), 3 (правда, только мать, Варвара Александровна, с младшими дочерьми; отец, правовед А. В. Лохвицкий, к тому времени скончался), в доме размещалась Глазная клиника профессора Э. А. Юнге. Мария вернулась сюда в 1888 году, закончив училище и получив свидетельство домашней учительницы. Современный дом – ровесник ХХ века, в 1900 году здание частично было надстроено архитектором Л. Л. Фуфаевским, таким образом, в то время, когда здесь жило семейство Лохвицких, он имело несколько иной вид.

М. Лохвицкая дебютировала в том же 1888 году, опубликовав несколько стихотворений в петербургском журнале «Север»; тогда же вышли отдельной брошюрой стихотворения «Сила веры» и «День и ночь». С 1889 года поэтесса регулярно публиковала свои стихи в периодической печати, в частности, в журналах «Художник», «Наше время», «Труд», «Всемирная иллюстрация», «Наблюдатель» и другие. Любопытно, что редакция ежемесячного журнала «Наблюдатель» (1882-1904 годы), выходившего в свет без предварительной цензуры, находилась в квартире его издателя – А. П. Пятковского на Стремянной ул., 1/ Владимирском пр., 6, прямо напротив дома № 4 по этой же улице – последнего петербургского адреса М. Лохвицкой…


Улица Стремянная, дом 4 – последний петербургский адрес М. Лохвицкой

Поэтесса подписывалась сначала как «М. Лохвицкая», затем как «М. А. Лохвицкая», «Мирра Лохвицкая». К этому времени относятся знакомства поэтессы с Вс. Соловьёвым, И. Ясинским, Вас. Ив. Немировичем-Данченко, А. Коринфским, критиком и историком искусства П. П. Гнедичем, поэтом и философом В. С. Соловьёвым и другими.

В 1888-1895 годы происходит формирование индивидуального поэтического стиля М. Лохвицкой. На этом этапе поэтесса ещё тесно связана с традицией русской поэзии XIX века, но уже ищет пути обновления поэтики. В этот период у неё уже можно увидеть задатки всего последующего развития.

Стихи юной Лохвицкой были очень зрелыми: «Порвётся жизни нашей нить, – // Спешите ж ею насладиться, // Спешите юностью упиться, // Любить, страдать, – страдать, любить!».

М. Лохвицкая ещё при жизни получила имя «Русской Сафо»; любовь была главной темой её творчества, лирика – сюжетна. В её ранних стихах любовь – чувство, приносящее счастье и радость материнства; впоследствии жизнь лирической героини осложняется вторжением греховной страсти, вносящей в её душу разлад. Строка «Это счастье – сладострастье» воспринималась как девиз поэтессы.

Всеволод Соловьёв считался «крёстным отцом» Лохвицкой в литературе; последняя, как сам он не раз отмечал впоследствии, всегда доставляла ему, как учителю, «гордую радость удовлетворённого чувства» . Первую известность принесла поэтессе публикация поэмы «У моря» в журнале «Русское обозрение» (1891, № 8). Примечательно, что через двадцать пять лет появится поэма А. А. Ахматовой почти с таким же названием – «У самого моря» (1916), получившая высокую оценку А. А. Блока.

В августе 1891 года Мирра Лохвицкая вышла замуж за Евгения Эрнестовича Жибера (Евгения Генриха Жибера; родился он в 1867-м, а год его смерти неизвестен), только что окончившего юридический курс петербургского университета, сына столичного профессора архитектуры, преподававшего в институте гражданских инженеров, кстати, чистокровного француза, Э. И. Жибера (мать Лохвицкой тоже происходила из обрусевшей французской семьи), с семьёй которого Лохвицкие соседствовали в летние месяцы 1890-х годов в так называемой «Ораниенбаумской колонии» – дачном посёлке между Петергофом и Ораниенбаумом. Именно впечатлениями от этой местности был навеян цикл стихов юной М. Лохвицкой, а также уже упомянутая поэма «У моря». Е. Э. Жибер является адресатом многих, преимущественно ранних, стихотворений Лохвицкой, посвящением ему открывается её первый сборник (1896) . Судя по фотографии, на которой будущие муж и жена запечатлены вместе, поэтический образ молодого красавца с «огненночёрными звёздами» очей, доминирующий в раннем творчестве поэтессы, не так уж далёк от оригинала. Правда, с какими чувствами молодые люди вступали в брак, понять довольно трудно. Некоторые стихи Лохвицкой указывают на какую-то другую любовь – несчастливую или неразделённую. Невесте был 21 год, а жениху – 24. Обвенчал молодых в храме Введенского монастыря в городе Тихвине друг семейства Лохвицких, священник Николай (Борисович) Васильевский. Поручителями по жениху и невесте выступали родственники и знакомые Жиберов, а по невесте ещё и её кузен Лев Иосифович Лохвицкий. Здесь же, кстати, венчались Н. Лохвицкая (Тэффи) и тоже выпускник юридического факультета Владиславом Бучинский, поляк по национальности, служивший (до 1892 года) судьёй в Тихвине. Выбор места венчания для обеих сестёр был неслучайным. Они выходили замуж за инославных, за лиц, принадлежавших католической церкви. И выходили как раз в тот исторический период, когда соблюдение бюрократических и религиозных формальностей со стороны государства и церкви было строгим. А в Тихвине, где и в полицейском управлении, и среди служителей культа были и знакомые, и друзья, соблюсти все эти формальности было значительно проще.


Кабинетный  портрет М. А. Лохвицкой в подвенечном платье. 1892 год

Сразу же после венчания в Тихвине, в сентябре 1891 года Мирра Лохвицкая писала своему знакомому литератору П. В. Быкову, что они обосновываются на постоянное место жительства в Москве, по адресу: Москва, Большая Молчановка, дом Доброхотова. В этом же письме упоминается и Тихвин, как место временного летнего пребывания. В Тихвине сохранился «дом Лохвицких», где жила и чета Жиберов, и многие члены этой многочисленной семьи. Каменное здание стоит на большом участке земли между улицами Красная, Петербургская, Успенская и Ивановская (это старые названия улиц). Современный адрес – Мопра, 15.

От тихвинских краеведов распространилось мнение, что Евгений Жибер был тихвинским архитектором, потом супруги переехали в Ярославль (жили там периодами до 1895 года). Действительно, судя по информации из справочников «Весь Петербург» начала 1900-х годов, Е. Э. Жибер был инженером-архитектором, хотя М. Лохвицкая в автобиографической анкете 1905 года сообщает, что на момент их свадьбы жених являлся «студентом Петербургского университета»…

20 сентября в письме другому своему адресату (А. А. Коринфскому) она сообщает о том, что очень занята была устройством квартиры, имеется в виду квартира в Москве. Таким образом, мы видим, что молодая чета Жибер почти сразу же после венчания жила в Москве (после Большой Молчановки на несколько лет их постоянным местом жительства стал дом Бриллиантова на углу 2-го Знаменского и Большого Спасского переулков, – ныне переулки носят названия 2-й Колобовский и Большой Каретный; современный адрес – Большой Каретный пер., 1).

Работа супруга Лохвицкой, Евгения Эрнестовича Жибера, была связана с переездами и продолжительными командировками. По образованию он был юристом, но, вероятно, что его старший брат, Александр Эрнестович, известный инженер – строитель Министерства путей сообщения, брал его сотрудником на какие-то проекты и заказы, чтобы дать молодой семье средства к существованию. Семья Жиберов была очень среднего достатка – в письмах поэтессы нередко говорится, что гонорар за стихи (рублей пять, деньги по тем временам не такие маленькие, но всё же и не очень большие) ей нужен для поездки в Петербург и т. п…


Супруги Мария Александровна Лохвицкая  и  Евгений Эрнестович Жибер. Фотография 1891-1892 гг.

Так что образ «рыцарской жены», покорно ждущей возвращения мужа из крестового похода, нередко возникающий в поэзии Лохвицкой, в любом случае имеет биографическую основу. По-видимому, эти длительные расставания с мужем, а также то, что скованная в завязывании новых знакомств поэтесса в середине 90-х годов оказалась в своего рода вакууме, вне дружеского общения, привели к семейной драме, отнявшей у неё душевный мир и, несомненно, укоротившей её век. На жизненном пути её ожидало то, что сама она назвала искушением «полуденного часа».

В кругу друзей Лохвицкую окружала своеобразная аура лёгкой влюблённости. Мемуаристы подчёркивают некоторую экзотичность её облика, соответствующую экзотичности её поэзии.

Живя в Москве, зимой 1894/1895 годов, Мирра Лохвицкая знакомится с И. А. Буниным (она была старше его на год). На одном из сайтов я прочитала, что у Лохвицкой был с ним роман, но это неправда. То есть, по тому, что пишет Бунин, и по тому, что Лохвицкая в его изображении очень похожа на его героинь, можно заподозрить, что она ему нравилась как женщина (степень глубины этих чувств оценить трудно). Но никакого пошлого «романа» между ними не было.

Впоследствии для Бунина, уже после смерти поэтессы, важно было развенчать биографический миф о ней как о «вакханке» и «демонической женщине», а между тем, он явился невольным виновником литературоведческого мифа о том, что творчество Лохвицкой не имеет ничего общего с её биографией.

Первая встреча Бунина и Лохвицкой произошла в редакции московской «Русской мысли», куда оба принесли стихи.

Среди литературных воспоминаний И. А. Бунина (1870-1953), в целом известных своей язвительностью и беспощадностью оценок, резко выделяется небольшой фрагмент, посвященный Мирре Лохвицкой. Бунин называет воспоминание о ней «одним из самых приятных». Действительно, ни о ком из литераторов своего поколения он не писал с такой теплотой. Свои отношения с поэтессой Бунин именует «приятельством», однако внутренне их отношения были, несомненно, более значимы, чем то, что обычно называется этим словом. История их знакомства заслуживает пристального внимания уже потому, что образ, запечатлённый в мемуарном отрывке, – как нетрудно заметить, – очень напоминает любимых героинь художественной прозы Бунина. Портретными деталями, которые Бунин подмечает у Лохвицкой, он наделит впоследствии Лику в «Жизни Арсеньева». В мемуарах Бунин воспроизводит свой первый диалог с поэтессой, который также сопоставим с разговорами о литературе из той же «Жизни Арсеньева».

Бунин c большой теплотой рисует очаровательный образ Лохвицкой: «И всё в ней было прелестно: звук голоса, живость речи, блеск глаз, эта милая лёгкая шутливость. Она и правда была тогда совсем молоденькая и очень хорошенькая. Особенно прекрасен был цвет её лица – матовый, ровный, подобный цвету крымского яблока. На ней было что-то нарядное, из серого меха, шляпка тоже меховая. И всё это было в снегу, в крупных белых хлопьях, которые валили, свежо тая на её щеках, на губах, на ресницах...».

И. А. Бунин также вспоминал: «Воспевала она любовь, страсть, и все поэтому воображали её себе чуть ли не вакханкой, совсем не подозревая, что она, при всей своей молодости, уже давно замужем... что она мать нескольких детей, большая домоседка...».

Жена писателя, В. Н. Муромцева-Бунина так писала об их отношениях, перифразируя то, что слышала от мужа: «Познакомился он в Москве, а потом и подружился, с поэтессой Миррой Лохвицкой, сестрой Тэффи. У них возникла нежная дружба. <…> она писала стихи о любви и страсти, <…> она была <…> с очень живым и чутким умом, понимавшая шутку». К сожалению, более никаких документальных памятников этой дружбы не сохранилось. И Бунин, и его супруга очень тонко подметили, что Мирре Лохвицкой были не чужды ирония и самоирония.

Как личность, Мирра Лохвицкая таила в себе неразгаданную духовную загадку. Поэтесса с внешностью восточной красавицы (вспомним бунинскую героиню из «Чистого понедельника») казавшаяся современникам «чудесным тропическим цветком, заброшенным в тусклые будни окоченевшего севера» (Вас. И. Немирович-Данченко), и вместе с тем – «самая целомудренная замужняя дама Петербурга»; молодая женщина, жаждавшая полноты жизни – и с удивительным смирением, без ропота и страха, – насколько можно судить по её последним стихам, – встретившая смерть. Смерть и любовь доминируют и в позднем творчестве Бунина. Видимо, с годами убеждения М. Лохвицкой становились ему всё ближе…

1896 год, так же, как и 1891-й, оказался важным в жизни поэтессы: вышел в свет её первый сборник стихотворений, имевший огромный успех (впоследствии третий и четвёртый сборники, выпущенные в последние годы её жизни, в 1903-м и 1904-м годах, были отмечены почётным отзывом Академии наук). В том же 1896-м Лохвицкая познакомилась с К. Д. Бальмонтом – крупнейшим поэтом ХХ века, эссеистом и переводчиком, одним из родоначальников символизма. Возможно, познакомил двух поэтов И. А. Бунин. Лохвицкая подарила Бальмонту свой сборник с надписью «от читательницы и почитательницы». С тех пор Бальмонт сделался основным адресатом всей любовной лирики Лохвицкой; он легко в ней узнаётся. Это – «Лионель», юноша с кудрями «цвета спелой ржи» и глазами «зеленоватосиними, как море». Бальмонтовская» тема легко прослеживается и в каждом из драматических произведений поэтессы.

О том, как развивались их отношения, можно судить по отрывочным упоминаниям в переписке поэтов с другими адресатами и репликах в автобиографической прозе Бальмонта, который писал о «поэтической дружбе» с Лохвицкой. При почти полном отсутствии документальных письменных и мемуарных источников (письма поэтов друг к другу были уничтожены; в архиве М. Лохвицкой сохранилось лишь одно письмо К. Бальмонта), большой материал даёт стихотворная перекличка-поединок (более ста стихотворений!), запечатлённая в творчестве обоих. После недолгого периода, когда поэты чувствовали себя единомышленниками, началось, судя по критическим отзывам Бальмонта, расхождение во взглядах. Их уникальный в русской поэзии, а возможно, и в мировой, «роман в стихах» (литературное сотрудничество) остался одним из самых загадочных явлений русской литературной жизни начала ХХ века; ему суждено было продлиться до смерти Лохвицкой, и отголоски этого «романа» звучали у Бальмонта до конца его дней. В романе есть завязка, кульминация, развязка и даже эпилог – причём всё это писалось не по взаимному уговору, а постепенно складывалось само собой.

Был ли их роман платоническим или не платоническим – не так уж важно, и это вне сферы литературоведения. Если он не был платоническим, значит, в стихах лирические герои практически сливаются с биографическими прототипами. Вероятнее всего, это была та самая «бессмертная любовь», которую они воспели. Поэзия Лохвицкой – как лирический дневник, в котором она откровенно рассказывает о своих переживаниях, что, конечно не исключает и художественного вымысла, и определённой трансформации реальных событий.


Обложка книги М. Лохвицкой и К. Бальмонта «Летящих душ полёт двойной…» (СПб., 2015)

Уже после смерти Лохвицкой Бальмонт писал жене (отрывок из этого письма приведён ею в воспоминаниях): «Я сижу перед своим огромным, чёрным письменным столом. Направо и налево груды книг... А предо мною – у стены – ... маленькая иконка Пресвятой Девы с Младенцем, Катя Андреева в кавказском наряде... слева – Мирра Лохвицкая в лике семнадцатилетней девушки, она же в лике красивой женщины нашей встречи...».

Надо отметить, что оба поэта в ходе переклички с равной частотой «присваивали» образы друг друга. И не так важно, кто употребил тот или иной мотив или стихотворный размер первым. Важнее то, что стихотворения двух поэтов складывались в единый диалог. Иногда одна тема развивается на протяжении нескольких стихотворных реплик.

Во многих стихах используются сквозные образы: лебедь, лилия, русалка, красные цветы, гроза, дурман, колдунья, горбун и т.д. Часто знаком переклички служит само сочетание цветов; повторяются имена: Джамиле (вариант: Джемали), Светлана. В некоторых случаях повторяются ключевые выражения, смысл которых до конца был понятен только самим поэтам: «бессмертная любовь», «злые чары», «До свидания», «Мы говорим на разных языках». Стихотворения Бальмонта могли иметь посвящения другим людям – тем не менее, использование в них образов Лохвицкой очевидно, очевидно и продолжение диалога с ней.

Вспомним стихи двух поэтов, как будто созданных друг для друга:

К. Бальмонт: « <…> И если обманна, как всюду, любовь, //Любовью и мы усладимся, // И если с тобою мы встретимся вновь, // Мы снова чужими простимся <…>» («Я знал»).

М. Лохвицкая: «Сулит блаженство, но не счастье, // Влюблённый взор твоих очей. // В нём нет любви, в нём нет участья, – // Ты дашь блаженство, но не счастье, // Лобзаний жадных сладострастье // Во тьме удушливых ночей <…>» («Она и Он» (триолеты)).

К. Бальмонт: « <…> Хороша эта женщина в майском закате, // Шелковистые пряди волос в ветерке, // И горенье желанья в цветах, в аромате, // И далёкая песня гребца на реке <…>» («Минута»).

М. Лохвицкая: «Этот вальс мне напомнил сгорающий день; // Золотисто-румяный закат. // На террасе акаций подвижную тень, // Майских девственных роз аромат <…>» («Вальс»).

К. Бальмонт: «Белый лебедь, лебедь чистый, // Сны твои всегда безмолвны, // Безмятежно-серебристый, // Ты скользишь, рождая волны» («Белый лебедь»).

М. Лохвицкая: «Но звук, из трепета рождённый, // Скользнёт в шуршанье камыша, // И дрогнет лебедь пробуждённый, //Моя бессмертная душа <…>» («Спящий лебедь»).

М. Лохвицкая: «...Но время настанет и, сбросив оковы бессилья, // Воспрянет душа, не нашедшая в жизни ответа. // Широко расправит могучие белые крылья // И узрит чудесное в море блаженства и света» («Душе очарованной снятся лазурные дали...»).

Что соответствует отношениям лирических героев стихотворений в жизни – так и останется вопросом. Кстати, примерно то же – в поэзии Ахматовой и Цветаевой…

Представление о Лохвицкой как о «вакханке», свободной в связях, возникло в значительной мере на основании посвящённых ей стихов Бальмонта. В отличие от И. А. Бунина, К. Д. Бальмонт воспринимал М. Лохвицкую только как «страстную поэтессу», «художницу вакхических видений, знающую тайны колдовства».

Между тем, по стихам же можно понять, что главная причина конфликта – отказ героини воплотить в жизнь то, что пережито в мечтах и воспето в лирике. Драма состояла в том, что чувство поэтов было взаимным, но М. Лохвицкая, будучи замужем, старалась подавить любовь к Бальмонту, давая ей проявиться лишь в творчестве. Бальмонт же, увлечённый идеями Ницше о «сверхчеловечестве», стремился к слиянию творчества с жизнью.

Особо следует сказать о многочисленных стихах Бальмонта, написанных после смерти Лохвицкой и связанных с её памятью. У поэта есть целые сборники, в которых главное место занимает утраченная возлюбленная, правда, это не столько биографическая Мирра Лохвицкая, сколько её лирическая героиня (хотя после смерти поэтесса как бы слилась со своим лирическим двойником)…

Осенью 1898 года Мирра Лохвицкая с мужем и детьми уже навсегда вернулись в Северную столицу и поселились на улице Стремянной, 4, в квартире № 7 (в том же году вышел второй сборник стихов поэтессы). К тому времени у супругов было уже трое сыновей: семилетний Михаил (1891-1967), пятилетний Евгений (1893 – 1942), трёхлетний Владимир (1895-1941). Позднее, в 1900-м году (тогда же был опубликован её второй сборник стихотворений), у Жиберов родился Измаил (1900-1924), а в 1904-м – Валерий. Поэтесса всё своё время отдавала детям; о её отношении к ним можно судить по шутливому стихотворению начала 1900-х годов, где каждому из мальчиков, «богатырям» даётся краткая характеристика («Михаил мой – бравый воин, // Крепок в жизненном бою <…>»). Несмотря на «смелость» своей любовной лирики, в жизни М. Лохвицкая была «самой целомудренной дамой Петербурга», верной женой и добродетельной матерью. Стихотворений, посвящённых детям, у неё не так много, но они составляют неотъемлемую часть её наследия; их отличает возвышенная серьёзность и подлинная глубина мысли. Как, пожалуй, ни один русский писатель, Лохвицкая понимает духовный смысл материнства. Персональных посвящений удостоились Евгений, Измаил и последний, пятый ребёнок, Валерий.

Переводчик и учитель гимназии Ф. Ф. Фидлер в своём дневнике от 01.11. 1898 года так характеризует супругов Жиберов, в частности, Евгения Эрнестовича: «Сегодня нанёс визит Лохвицкой (мадам Жибер). Уже семь лет она замужем, у неё трое детей. Её муж служит в страховой компании и, судя по портретам, вполне заслуживает тех похвал, которыми его осыпает жена. Она сказала: «У меня много врагов и очень мало друзей <…>».

Несмотря на то, что супруги Жиберы приехали в Петербург в 1898 году, в справочнике «Весь Петербург» (Весь Петербург: адресная и справочная книга г. С.-Петербурга. – СПб.: издание А. С. Суворина) на 1899 год они не указаны, фигурируют только родственники Евгения Эрнестовича, в том числе его сестра, братья и отец Эрнест Иванович, проживавший по соседству со Стремянной, на Загородном пр., 15. С 1901 года и до конца жизни (1909) Э. И. Жибер (как и уже упомянутый брат Евгения Эрнестовича, А. Э. Жибер) проживал на наб. Фонтанки, 53, тоже в шаговой доступности от сына Евгения, невестки и внуков. С переездом в Петербург Мирра Лохвицкая с мужем и детьми часто бывала у свёкра и деверя, Эрнеста Ивановича и Александра Эрнестовича Жиберов, архитекторов, проживавших в доходном доме князей Оболенских на Фонтанке, 53. Дом имеет богатую культурную историю: на основании того же справочника «Весь Петербург» здесь жили на рубеже XIX – XX веков балетмейстер М. И. Петипа, писатель П. Д. Боборыкин (печатавшийся наряду с М. Лохвицкой и многими другими литераторами в петербургском журнале «Нива»); уже после смерти Лохвицкой и её свекра, в 1909 году здесь поселился автор исторических романов В. Ян (В. Г. Янчевецкий)…

А Евгений Эрнестович Жибер указан в справочнике на 1901-1903 годы живущим на Стремянной ул., 4 как «потомственный дворянин»; в последующие годы здесь появляется и имя его супруги: то как Жибер Мирра Александровна, то как Жибер Мария Александровна, дворянка (1902 год). С 1904 по 1908 год Е. Э. Жибер указан в суворинском издании не только как дворянин, но и как инженер и архитектор, а начиная с 1909 года – его профессия снова не указывается, он вновь именуется «потомственным дворянином». Причём, два года (1911-1912), судя по справочнику, вдовец Е. Э. Жибер жил на Кирочной ул., 43. В 1913-1914 годах Евгений Эрнестович опять проживал на Стремянной ул.., 4, а с 1915 года из справочника «Весь Петербург» его имя исчезает, возможно, он скончался, либо переехал в другой город…

Сейчас под номером четыре объединены два дома на Стремянной: правая часть была построена 1874-1876 годы зодчим Н. П. Садовниковым; левая часть была перестроена в 1863-1864 годы архитектором П. П. Гладовым; был включён существовавший дом в классицистическом стиле.

Семья Жиберов проживала в левой части здания, в бывшем особняке А. Харжевской (доходном доме; ныне – КВД № 11 Центрального района; во времена «Сайгона» этот дом называли «Глобус»). А в правой части дома в начале ХХ века, до революции находился трактир «Одесса». Из книги В. Сандлера «Жизнь Грина в письмах и документах» известно, что в 1910-е годы здесь бывал выдающийся отечественный писатель-романтик.

Интересно, что именно в год рождения четвёртого сына Лохвицкой Измаила, в 1900-м, по соседству с поэтессой, в трёх минутах ходьбы от её дома на Стремянной, на соседнем Дмитровском переулке, 11 поселился со своей второй женой К. Д. Бальмонт (это малоизвестный адрес поэта). Наверняка они бывали друг у друга в гостях. Уже в 1901-м Константин Дмитриевич был выслан из города на три года; потом жил то за границей, то в Москве, то по другим адресам в Петербурге…

Существует версия, что у М. Лохвицкой в её квартире был салон, и приходящие к ней поэты писали ей стихи в альбом. Однако, никакого салона не существовало, у неё лишь иногда собирались гости, в том числе и поэты.

Лохвицкая на рубеже веков вошла в литературный кружок поэта и писателя К. К. Случевского (1837-1904). «Пятницы» (литературно-общественные вечера, проходившие два раза в месяц с 23 октября (4 ноября) 1898 года до декабря 1903-го) продолжили традицию литературных собраний, заведённую поэтом Я. П. Полонским) , куда сходился весь поэтический мир, – проходили сначала в квартире Случевского в доме почти на углу Стремянной, на Николаевской (ныне Марата), 7. Сейчас этого дома не существует, он был снесён вместе с Троицкой церковью (Стремянная ул., 21/5) в 1966 году. А впоследствии такие встречи устраивались Случевским на ул. Знаменской (Восстания), 26, на ул. Жуковского, 28; наб. Фонтанки, 127.

К. К. Случевский был высокопоставленным чиновником, редактором официальной газеты «Правительственный вестник», членом Совета министра внутренних дел, гофмейстером двора, и хотя радикальными демократами его салон не посещался, но всё же собрания были довольно представительными.

Состав из нескольких десятков поэтов, объединённых идеей служения «чистому искусству», был неоднородным и включал себя как представителей различных направлений модернизма и раннего символизма, так и поэтов, ориентированных на более традиционное стихосложение. По уровню поэтического дарования и по своим общественным устремлениям участники также были весьма различны. Мы находим здесь представителей «новой волны» русской поэзии, её нарождающегося Серебряного века: И. А. Бунина, К. Д. Бальмонта, Ф. К. Сологуба, Д. С. Мережковского, З. Н. Гиппиус, Н. М. Виленкина (Минского). Имена остальных участников «пятниц» были также хорошо знакомы читателям поэтических страниц тогдашних литературных журналов либеральной и консервативной ориентации: И. И. Ясинский, Т. Л. Щепкина-Куперник, К. М. Фофанов, Ф. Ф. Фидлер, Д. Л. Михайловский, К. Н. Розенблюм (К. Н. Льдов), М. А. Лохвицкая и другие.

В 1899 году широко отмечалось столетие А. С. Пушкина. Поэты кружка также приняли участие в юбилейных торжествах. Они видели свою функцию в том, чтобы установить перекличку с минувшим «золотым веком» русской поэзии…

На рубеже веков М. Лохвицкая широко использует приёмы поэтики символизма, и в то же время она расходится с символистами во взглядах.

У Лохвицкой же и Случевского были прекрасные отношения; старший поэт относился к ней с большой теплотой, на его «пятницах» она была всегда желанной, хотя и нечастой гостьей (в связи с частыми болезнями детей). Случевский неизменно называл Лохвицкую «сердечно чтимой поэтессой», упрашивал её приходить и всякий раз подтверждал, что её место – почётное, рядом с ним.

В биографических справках встречаются сведения о том, что поэтесса часто и с неизменным успехом выступала на «Пятницах». Эти её «эстрадные» успехи представляются сильно преувеличенными, так как она страдала застенчивостью, заметной постороннему взгляду. Так что ставить её славу в зависимость от личного обаяния неправомерно.

Судя по дневниковым записям уже упоминаемого Ф. Ф. Фидлера, в этом тесном кругу отношение к поэтессе было неоднозначно. Вообще круг литературных связей Лохвицкой был довольно узким. Многие из тех, с кем она поддерживала отношения, принадлежали к старшему поколению и умерли раньше неё (К. К. Случевский, Всеволод Соловьев, А. И. Урусов и некоторые другие). А её отношения со сверстниками были непростыми, в частности, В. Брюсов и З. Гиппиус относились к ней с нескрываемой антипатией. С неизменным рвением разбирал почти каждый очередной выходивший сборник Лохвицкой критик «Нового времени» В. П. Буренин, имевший одиозную репутацию. В своих фельетонах он снисходительно признавал у Лохвицкой поэтическое дарование и сетовал на то, что она «дурно направляет» его и тратит не на то, что нужно. Кстати, Буренин в конце XIX века жил рядом с Лохвицкой, на Поварском пер., 14/ Колокольной ул., 14.

Так что к концу жизни Мирра Лохвицкая оказалась в изоляции: сторонники «чистого искусства» её оттолкнули, а «декаденты» в свои ряды не приняли. Она не оказалась до конца «своей» ни в одной из существовавших в то время литературных группировок.

Из символистов наиболее дружественно относился к ней, пожалуй, поэт и писатель Ф. Сологуб (Ф. К. Тетерников; годы жизни: 1863-1927), проживавший с 1899 по 1901 год на той же Стремянной улице (дом 15), в угловом доме с Поварским переулком (дом 1; снесённое здание, ныне по этому адресу – современная постройка в стиле неомодерн) вместе с сестрой Ольгой Кузьминичной, повивальной бабкой и массажисткой. В 1901 году Сологуб переселился на Васильевский остров, 7-ю линию, дом 20.

Шуточное стихотворение Фёдора Кузьмича, посвящённое Мирре Лохвицкой, интересно для понимания личности самого поэта: оказывается, он был склонен не только к мрачной иронии, каковая ему приписывалась («зло, без улыбки, остроумный», – как писала о нём Зинаида Гиппиус), но и к шутке вполне дружеской и безобидной: «Сколь дивно мне, что с нами здесь, // За сим столом вы, поэтесса! Отсель далече ваша весь, // Там на Олимпе, у Зевеса. // Нектара не один фиал // И всех амброзий там помногу. // И кто б всё это променял // На змеезрачную миногу!» …

Соседом Мирры Лохвицкой был и Аким Львович Волынский (литературный псевдоним; настоящие имя, отчество, фамилия – Хаим Лейбович Флексер; годы жизни: 1861 – 1926), видный балетный и литературный критик, искусствовед, живший в 1904-1909 годах неподалёку от свёкра Лохвицкой, в бывшей Московской части, на Загородном пр., 23. Именно Волынский открыл для читателей Н. С. Лескова как крупнейшего русского писателя; придумал псевдоним «Фёдор Сологуб» Ф. К. Тетерникову.

В 1890-е годы Волынский был редактором реорганизованного журнала «Северный вестник», вокруг которого группировались писатели зачинавшегося модернистского направления. В 1896 году Лохвицкая послала Волынскому свои стихи, и между ними завязалась непродолжительная переписка – кажущаяся, впрочем, довольно значительной на фоне общей скудости корреспонденции поэтессы. Лохвицкая очень дорожила мнением Волынского. В письмах ему она объясняла свои творческие принципы и очень хотела быть понятой. Ей, очевидно, была близка «борьба за идеализм», провозглашённая критиком в печати. Тем не менее, в полной мере её надежды не оправдались. Волынский увидел в ней исключительно «прелестный чисто эротический талант»; по его мнению, «она одна откровенно пела любовь», а «в домашнем быту это была скромнейшая <…> женщина, всегда при детях, озабочена своим хозяйством <…>». Тон ответов Волынского игриво-галантен и не вполне серьезён. Вероятно, по этой причине более близкое знакомство не состоялось…

А совсем рядом с М. Лохвицкой, на Владимирском пр., 10 (тогда – Владимирской улице) жила дружившая с ней Изабелла Аркадьевна Гриневская (1864–1942) – поэтесса и драматург. О её пьесе «Баб» одобрительно отозвался Л. Н. Толстой. После смерти поэтессы Гриневская написала стихотворение «Памяти Мирры Лохвицкой».

Судя по воспоминаниям Гриневской (к сожалению, не всегда точным), они с Лохвицкой «иногда сговаривались идти вместе, куда нам обеим надо было отправиться». В частности, она пишет о том, как по они пошли однажды по Литейному проспекту в церковь на панихиду поэта Я. П. Полонского в одну из годовщин его смерти (когда-то он жил неподалёку от обеих поэтесс на Владимирском пр., 13/ Графском пер., 9, где в конце 1870-х годов проходили его «Пятницы»), но попали не на ту панихиду в не в ту церковь, но повернули на Симеоновскую улицу (ныне Белинского), на которой (на углу с Моховой) находится церковь Симеона и Анны, где всё-таки проходила панихида по Полонскому.

Эту улицу Гриневская ошибочно называет Семёновской, а такой улицы в Петербурге не было и нет, есть Семёновская площадь в нынешнем Адмиралтейском районе города.

Сохранились письма Лохвицкой к Гриневской, которую она называет «многоуважаемой Изабеллой Аркадьевной»; в одном из них (1900 год) Мирра Александровна предлагает подруге послушать в Мариинском театре оперу А. Рубинштейна «Нерон» (перевёл, кстати, трагедию уже упомянутый В. П. Буренин). Эта опера исполнялась в Петербурге на итальянском языке. Танцевальные сцены II акта были поставлены М. И. Петипа. Редактор-издатель «Петербургской газеты» С. Н. Худеков (1837-1928 – годы жизни; сосед Лохвицкой по Стремянной!) положительно отзывался о них («целый балетик»). Сергей Николаевич жил на Стремянной, 10 в собственном доме; cейчас здесь новая постройка на месте снесённого в 2005 году жилого здания. Худеков был и известным в Петербурге коллекционером. Правда, его собрание материалов по истории балета, коллекция живописи русских художников XIX – начала ХХ веков не были доступны для широких масс, хотя стояли в своё время на втором месте после театрального музея А. А. Бахрушина! «Музей» С. Н. Худекова помещался в его особняке на вышеупомянутой улице. А почти четверть века спустя (1928 год), он был похоронен на том же Никольском кладбище лавры, где и М. Лохвицкая в 1905 году…

Несмотря на посещение музеев, литературных вечеров, изредка – спектаклей, – у Мирры Лохвицкой было мало реальных впечатлений внешнего мира, а в её стихах, кажется, совсем не чувствуется современной ей эпохи, – времени Толстого, Чехова, Горького, Блока. Но, приглядевшись пристальнее, можно увидеть, что эпоха, в которую жила поэтесса, на самом деле отразилась и преломилась в её произведениях – и очень своеобразно. Лохвицкая была не только «певицей страсти», по складу натуры она являлась мистиком и в чём-то оказалась дальновиднее своих именитых современников. Она писала ещё до первой русской революции: «Мне ненавистен красный цвет // За то, что проклят он. // В нём – преступленья долгих лет, // В нём – казнь былых времен…». И такое стихотворение у неё не одно.

За три месяца до смерти, в 1905 году, у Лохвицкой родились такие строки: «…В день Духа Святого стучитесь, избранники, // Могучие странники давних времён, // Во храмы безлюдные, в сердца непробудные, // Поведайте миру, что Враг побеждён». Так что смотрела Мирра Лохвицкая не на один год вперёд, а на десятилетия, она «увидела» и «безлюдные храмы», и оборотную сторону символики красного цвета…

Здоровье Лохвицкой заметно ухудшилось в конце 1890-х годов. Она часто болела, жаловалась на боли в сердце, хроническую депрессию, ночные кошмары (симптомы Базедовой болезни, усугублённой душевными переживаниями). Вместе с тем зримых признаков болезни ни один существующий портрет поэтессы не отражает. Более того, за месяц до её кончины начинающий художник (впоследствии писатель) Осип Дымов писал Лохвицкой, что очень хотел бы ещё раз написать её портрет «в белом платье с желтизной». Едва ли художник делал бы такие предложения своей модели, если бы доподлинно знал, что её черты искажены болезнью. Возможно, болезнь стала явной и стремительно развивалась в последние месяцы жизни Лохвицкой.

В декабре 1904 года, вскоре после пятых родов, болезнь дала обострение, в 1905 году поэтесса была уже практически прикована к постели. Смерть наступила 27 августа 1905 года. Похороны состоялись 29 числа. Народу на них было мало. Отпевали Лохвицкую в Духовской церкви Александро-Невской лавры, там же, на Никольском кладбище, и похоронили. Поэтесса скончалась в возрасте 35 лет.

Её смерть пришлась на исторический момент, когда тревожные события начала первой русской революции занимали всеобщее внимание, и поэзия в целом отошла на второй план.
Ф. Ф. Фидлер в книге «Из мира литераторов: характеры и суждения» писал: «Вчера в Александро-Невской лавре состоялись похороны. Присутствовали лишь немногие писатели, чему причиной был ряд обстоятельств. Объявление о смерти появилось лишь в «Новом времени» – эту газету многие бойкотируют; жирным шрифтом выделены фамилия Жибер и имя, данное при крещении – Мария; в назначенный час (и до, и после) с непроглядно серого неба лил сильный дождь. Оба старших её сына (гимназисты) держались совсем безучастно. И только вдовец долго плакал над гробом, в котором лежала мертвая с искажённым лицом; он целовал ей лоб, губы и руки. Надежда Александровна Бучинская (Тэффи) была, подобно остальным сёстрам, облачена в траур, что никоим образом не отражалось на её лице. <…> После погребения я отправился с Позняковым, И. И. Соколовым, Будищевым и Сологубом в «Капернаум» <…>». <…> Потом мы вдвоём с Сологубом отправились ко мне домой, где выпили на брудершафт».

В 1905, год смерти М. Лохвицкой, её последний прижизненный сборник был удостоен Пушкинской премии – в её биографии уже второй.

В 1906 году И. А. Бунин напечатал сонет «Мира», где речь идёт о необычной звезде из созвездия Кита, свет которой то слабеет почти до полного исчезновения, то усиливается вновь. За эти свойства она получила название «Mira» – «Удивительная». Созвучие имён и сходство эпитетов вызывают в памяти образ Мирры Лохвицкой. Её часто сравнивали со звездой: «золотая звезда», «голубая звёздочка», «звезда морей», «погасшая звезда». В эпоху всеобщего равнодушия к её памяти Бунин словно бы с надеждой прообразует её место в созвездии русских поэтов: «Тебя зовут божественною, Мира, // Царицею в созвездии Кита. // Таинственна, как талисманы Пирра, // Твоей недолгой жизни красота. // Ты как слеза, прозрачна и чиста, // Ты, как рубин, блестишь среди эфира, // Но не за блеск и дивные цвета // Тебя зовут божественною, Мира. // Ты в сонме звёзд, среди ночных огней // Нежнее всех. Не ты одна играешь, // Как самоцвет, – есть ярче и пышней, // Но ты живёшь. Ты меркнешь, умираешь // И вновь горишь – как Феникс древних дней, // Чтоб возродиться к жизни – ты сгораешь»…

В 1908 году был посмертно был издан сборник стихотворений М. Лохвицкой «Перед закатом» с предисловием К. Р.


Обложка книги М. А. Лохвицкой (Жибер) «Перед закатом» (СПб.: Типография А. С. Суворина, 1908)

К. Д. Бальмонт же не выказал никакого участия к возлюбленной на протяжении всей её предсмертной болезни, и на похоронах не присутствовал. Cкорее всего, он (как, впрочем, и все остальные) и не подозревал, что Лохвицкая серьёзно больна. Однако смерть Лохвицкой, по-видимому, явилась для поэта сокрушительным ударом, и его реакция свидетельствует не о безразличии, а о неспособности сразу вместить случившееся. Впоследствии он воспринимал своё чувство исключительно как светлое. Бальмонт писал в очерке «Крым»: «Крым – голубое окно <…> Голубое окно моих счастливых часов освобождения и молодости… где в блаженные дни нечаянной радости Мирра Лохвицкая пережила со мною стих: «Я б хотела быть рифмой твоей, – быть как рифма, твоей иль ничьей», – голубое окно, которого не загасят никакие злые чары».

В стихотворной «перестрелке», которую и Бальмонт, и Лохвицкая вели всю жизнь, последнее слово осталось всё-таки за ней. «Ты будешь женщин обнимать, – предсказала она ему, – И проклянёшь их без изъятья. // Есть на тебе моя печать, // Есть на тебе моё заклятье. // И в царстве мрака и огня // Ты вспомнишь всех, но скажешь: «Мимо!» // И призовёшь одну меня, // Затем, что я непобедима…». Непобедима ещё и потому, что её «заклятье» и впрямь осуществится. Невероятно, но через восемнадцать лет после смерти Лохвицкой её сын Измаил («Измаил мой – сын Востока, // Шелест пальмовых вершин, // Целый день он спит глубоко, // Ночью бодрствует один»), бывший врангелевец и поэт, очень похожий внешне на мать, влюбится как раз в пятнадцатилетнюю Мирру Бальмонт, названную так её отцом Константином Дмитриевичем в честь Лохвицкой. И оба закончат свои дни, как и родители: Мирра, хоть и бросит писать «гениальные стихи» (К. Д. Бальмонт), проживёт, как отец, долго, до 1970 года (правда, отвергнув Измаила, она неудачно вышла замуж, родила более десяти детей, жила в нищете, а за несколько лет до смерти попала в аварию и была прикована к постели), а сын Лохвицкой, как и мать, уйдёт из жизни рано – застрелится из-за несчастной любви к М. Бальмонт в 1924-м. В предсмертном письме, посланном в Париже А. И. Куприну, И. Лохвицкий-Жибер попросит передать Мирре Бальмонт пакет, в котором были его стихи, записки и портрет его матери. Так в доме Бальмонтов, уже в эмиграции, в Париже, его давняя «любовь-страсть» невольно напомнит о себе. Судьба Измаила Жибера нашла отражение в рассказе Тэффи «Майский жук», хотя обстоятельства гибели его героя несколько изменены…


Мирра Лохвицкая  с сыном  Измаилом. Фотография начала 1900-х гг.

Судьбы других сыновей Лохвицкой также сложились нерадостно. Евгений (самый любимый сын; « <…> мой Женюшка – мальчик ясный, // Мой исправленный портрет <…>») и Владимир («Мой Володя суеверный // Любит спорить без конца, // Но учтивостью примерной // Покоряет все сердца») остались в России и умерли во время блокады Ленинграда. Старший сын Михаил эмигрировал, долго жил в эмиграции, сначала во Франции, потом в США, в 1967 году покончил с собой от горя, потеряв жену. Мелькали сведения, что ещё один сын (очевидно, младший, Валерий) жил в Париже в 70-е годы XX века, но ничего точнее сказать нельзя…

Поэзия же их матери, М. Лохвицкой – «Русской Сафо» нисколько не устарела в наши дни, – наоборот, время высвечивает в ней новые грани, и она заслуживает популяризации.

Главной особенностью характера поэтессы была внутренняя противоречивость. В её личности уживались стремление к новизне и консерватизм, смелость и застенчивость, чувственность и религиозность, здравый ум и душевная хрупкость. Эти противоречия обусловили драму души, нашедшую художественное воплощение в творчестве поэтессы. В этом своеобразие её лирики. Мирра Лохвицкая – серьёзный поэт, заслуживающий внимания и изучения. Ей по праву принадлежит достойное место в истории русской литературы – как родоначальнице русской женской поэзии XX века и как автору, чьё творчество за столетие не утратило эстетической ценности и интереса читателей, в том числе и библиотеки на Стремянной улице, где я работаю, и где моя любимая поэтесса Мирра Лохвицкая прожила последние семь с половиной лет своей жизни…


Надпись на могиле  Мирры Лохвицкой

Надежда Гаврис,
сотрудник библиотеки «На Стремянной» СПб ГБУК «МЦБС им. М. Ю. Лермонтова», экскурсовод, автор цикла экскурсий «Вокруг Дворцовой слободы» и ряда путеводителей по истории района, участница краеведческих передач на радио «Петербург», лауреат Международного литературного конкурса «Двое» памяти Д. С. и З. Н. Мережковских 2015 г., дипломант конкурса «Серебряный голубь России» 2016 г.

Литература:
1. Лохвицкая, М. А. Неизданные стихотворения и наброски из рабочих тетрадей // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVII–IXX вв.: Альманах. – М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2005. – [Т. XIV]. – С. 548–554.
2. Лохвицкая, М. А. Автобиография // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. – М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2005. – [Т. XIV]. – С. 593.
3. Лохвицкая, М. А. Путь к неведомой Отчизне. Стихотворения, поэмы. / Сост. и автор вступ. Ст. Т. Л. Александрова. – М.: Вече, 2003.
4. Лохвицкая, М., Бальмонт, К. «Летящих душ полёт двойной…» / Сост. Т. Александрова. – СПб.: Водолей, 2015.
5. Андреева-Бальмонт, Е. А. Воспоминания. – М., 1996. – С. 527.
6. Александрова, Т. Истаять обречённая в полёте. Жизнь и творчество Мирры Лохвицкой. – СПб, 2007.
7. Александрова, Т. Л. История творческого взаимодействия М. Лохвицкой и К. Бальмонта в контексте духовных исканий рубежа XIX – XX вв. // Объединённый научный журнал. – М., 2002. – № 33 (56). – С.9–31.
8. Александрова, Т. Л. Бунин и Мирра Лохвицкая: пересечение путей в жизни и творчестве. // В сб.: Материалы международной научной конференции, посвященной 70-летию присуждения И. А. Бунину Нобелевской премии. – Орёл, 2003. – С. 44–47.
9. Бунин, И. А. Воспоминания. – М.: «Захаров», 2003.
10. Виноградова, Л. В. Тихвин из века в век. – СПб.: Типография «Береста», 2009.
11. Волынский, А. Л. М. А. Лохвицкая (Жибер). Стихотворения 1896–1898 гг. – М., 1898 // Северный вестник. – 1898. – № 8–9. – С. 237–242.
12. Гаврис, Н. В. Вокруг Дворцовой слободы. Литературные прогулки: петербургский литературный путеводитель / Н. В. Гаврис. – СПб.: СПб ГБУК «МЦБС им. М. Ю. Лермонтова», 2015.
13. Гаврис, Н. В. Вокруг Эльфийского сада: к году Экологии в России и 160-летию Дмитровского переулка в Петербурге / Н. В. Гаврис [Электронный ресурс] // Петербургские прогулки. – 2017. – № 4 (Май). – С. 6. – (Интересные места).
14. Гаврис, Н. В. Путешествие по Стремянной улице / Н. В. Гаврис // Мир экскурсий: журнал о теории и практике экскурсионного дела. – 2014. – № 3 (27). – С. 34-40. – (В помощь экскурсоводу).
15. Макашина, В. Г. Предисловие к изданию: Лохвицкая, М. Стихотворения. – СПб., 1997.
16. Марков, А. Ф. Лохвицкую называли «Русской Сафо. // Русская словесность. –1993. – № 5. – С. 79-81.
17. Шевцова, Т. Ю. Творчество Мирры Лохвицкой. Традиции русской литературной классики, связь с поэтами-современниками. – М., 1998.
18. Шруба, М. Случевского пятницы // Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890-1917 годов: Словарь. – М.: Новое литературное обозрение, 2004. – С. 217–220.

 

Оцените материал
(6 голосов)
Последнее изменение Среда, 20 марта 2019 13:01
Надежда Валерьевна Гаврис

Сотрудник библиотеки «На Стремянной» СПб ГБУК «МЦБС им. М.Ю. Лермонтова», экскурсовод, автор цикла экскурсий «Вокруг Дворцовой слободы» и одноимённого путеводителя, участница краеведческих передач на радио «Петербург», лауреат Международного литературного конкурса «Двое» памяти Д.С. и З.Н. Мережковских 2015 г., дипломант конкурса «Серебряный голубь России» 2016 г. 

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.